Ирина Ордынская – Монахини. Исторический роман (страница 6)
– Подождите, у нас есть старые больные сестры, некоторые парализованы… Как быть с ними?
– Советская власть о старухах позаботится и без вас!
Матушка взяла свой посох и, опираясь на него, медленно пошла по коридору, за ней нога в ногу шел красный командир. На улице у храма она сразу увидела сестер, со всех сторон окруженных красноармейцами, сердце у нее забилось сильно, неритмично, боль, казалось, подступала к горлу.
Увидев матушку, сестры метнулись в ее сторону, и могли, наверное, снести красноармейцев, их охранявших, но игуменья поднятым посохом остановила движение. Насельницы застыли, напряженно ожидая, когда матушка к ним подойдет.
– Наш монастырь власти закрыли! – начала матушка Олимпиада громко, всматриваясь в лица сестер, которые стали сокрушенно, по-женски, не скрывая горя, плакать. – Вещи наши обещают вернуть после обыска! Дорогие мои, с нами Господь! Его воля! – она тоже чуть не плакала, но увидев, как фыркнул при упоминании Господа красный командир, взяла себя в руки.
– А сейчас мы должны уйти!
Она повернулась и двинулась по дорожке от храма к воротам. Круг красноармейцев разомкнулся и вслед за матушкой ручейком пошли сестры. Красноармейцы двинулись за ними, наклонив винтовки – направив штыки вперед, держа их вплотную к спинам монахинь.
Вдруг где-то рядом, на территории обители, раздалось подряд несколько выстрелов.
Этого никто не ожидал. Несколько сестер громко вскрикнули. Может быть, сейчас кого-то убили, и чья-то душа улетала к Богу, или начали забивать скот? А может, расправились с больными старухами?
Матушка, остановилась, повернулась и, всматриваясь в лица сестер, быстро их пересчитала, пытаясь понять: не остался ли кто-то из насельниц в обители, в кого сейчас могли стрелять.
Красноармейцы напряглись, сомкнули ряд, выстроившись в цепь. Взяли на мушку монахинь.
Матушка взглянула на хмурого, сосредоточенного командира, готового отдать любой, даже самый страшный приказ. Подняла посох, и, оглядываясь, проверяя, подчинились ли ей сестры, первой покинула обитель.
За последней вышедшей из монастыря сестрой красноармейцы закрыли ворота на засов.
Глава 2
АРЕСТ МАТУШКИ
За долгие годы привычка подниматься к полунощнице укрепилась так, что игуменья Олимпиада автоматически просыпалась ранним утром в одно и то же время. Хотя возможности молиться в храме каждый день в деревне Сальково, где они поселились с сестрой Екатериной после закрытия монастыря, у нее не было. Изредка крестьяне, отправляясь в соседнюю деревню, где оставался открытым храм, приглашали и матушку с келейницей поехать вместе с ними на телеге. Остальное время монахини молились в своем маленьком недостроенном домике в одну комнату с глиняным полом, с голыми стенами из бревен. Сердобольный хозяин каморки разрешил им поселиться в избушке с условием, что они ее достроят, но дело продвигалось медленно, потому как денег неоткуда было взять. Добрые сельчане поделились с обездоленными монахинями старой мебелью, дали немного утвари и посуды.
Матушка лежала в постели, подняться с кровати не хватало сил, пекло в спине, и немного кружилась голова. После недавнего сердечного приступа никак не удавалось перебороть слабость. Думала она о том, что за полтора года, пока они с сестрой Екатериной жили в хибаре в деревне Сальково, ей так и не удалось ни разу побывать в Акатово, чтобы взглянуть на дорогую обитель, пусть даже издалека. Вещи красноармейцы монахиням так и не вернули, не выполнили обещание. Навещавшие матушку сестры, многие из которых поселились в соседних с Акатово деревнях, рассказывали со слов акатовских крестьян, что комсомольцы с милицией все иконы, кресты, облачения, утварь из храмов вынесли. Чему-то нашли применение в хозяйстве, что-то растащили по домам, остальное сожгли. В пылающих кострах сгорели почти все образа. Колокола со звонницы сняли и увезли.
А старух из монастырской богадельни, которые вскоре после закрытия обители поумирали все до одной, закопали во дворе за храмом. Местные крестьяне не знали: умерли старухи с голоду и без ухода или их убили.
Сестры Екатерины на ее топчане не было, наверное, она встала раньше и занялась хозяйством. Оказалось, нет и ведра, значит, пошла за водой. Посветлело маленькое окно, на две трети закрытое серой самотканой занавеской на веревке. Матушка наконец смогла подняться и подойти к стене, на которой в ряд на гвоздях висели небольшие иконы. Перед ними горела лампада. Это были образа, которые ей удалось спрятать у одного благодетеля перед закрытием монастыря. Она с болью подумала, что их «Скоропослушница» могла сгореть в одном из страшных костров, которые уничтожили святые лики, с таким трудом собранные за долгие годы. Некоторые из них привозили из святых мест, встречались и особо старинные, ценные, пережившие столетия, но не спасшиеся теперь, в дни гонений на Церковь.
«Нет, – отогнала игуменья страшную мысль, – не может быть, чтобы наша главная, чудотворная икона погибла!» Кощунством казалось одно предположение о возможности гибели такой святой, чудотворной иконы. Матушка принялась горячо молиться «Скоропослушнице», вспоминая Ее лик в Никольском храме Акатовского монастыря и лампаду перед ним, и свечи на большом подсвечнике, отражавшиеся огнями в окладе иконы…
Неожиданно в дверь громко постучали, наверное, кулаком. Зазвенела болтавшаяся на досках задвижка.
– Входите! Открыто! – громко отозвалась матушка, даже не успев подумать, кому она понадобилась в такую рань.
В комнату ввалились два милиционера с винтовками. Старший, быстро осмотрев бедное жилье, скривился, остановив взгляд сначала на иконах, потом на старой монахине в черном апостольнике, строго спросил:
– Ты Вера Марковна Иванова, игуменья бывшего Акатовского монастыря?
– Я игуменья Олимпиада.
– Ты арестована!
– Почему? За что? – растерялась матушка.
– За антисоветскую агитацию! – отрезал милиционер. – Следователь тебе на допросе объяснит!
– Какую агитацию?..
– Сядь там, – приказал старший милиционер, махнув рукой на лавку у двери. – Сейчас мы обыск произведем! Может, сама отдашь переписку и драгоценности?
Матушка подошла к столу, собрала бумаги, лежавшие на нем, отдала:
– Вот письма. Других нет. А драгоценностей у меня никогда не было.
И, пожав плечами, села на лавку.
– Сейчас поищем! – с угрозой бросил через плечо младший.
Вдвоем милиционеры тщательно обыскали домик: перещупали белье на кровати, долго мяли подушки, два раза перебрали одежду, заглянули даже в чугунки у печки, придирчиво осмотрели стены и пол.
Старший, разочарованный результатами обыска, засунул в карман письма, которые матушка отдала сама, и приказал:
– Собирайся!
– У меня сердечный приступ случился неделю назад, доктор постельный режим назначил, – игуменья показала рукой на табурет у кровати, на котором лежали порошки и стояли пузырьки, – позвольте остаться мне, куда я, больная, денусь…
– Да ты что, смеешься?! – разозлился милиционер. – У меня приказ аж из Москвы насчет тебя! Быстро! Собирайся! А то без вещей уведем!
Собравшись с силами, матушка достала из ящика старый, но крепкий мешок, засунула в него полотенце, темные кофту и юбку, совсем не понимая, что нужно бы взять в первую очередь. Потом вспомнила, что сестры привезли ей немного сухарей, нашла их на полке и тоже взяла с собой.
В это время дверь распахнулась и вбежала сестра Екатерина, дрожащая, в слезах:
– Матушка! Там на телеге отца Владимира солдаты привезли! Наверное, арестовали его!
И тут заметила в руках матушки мешок, потом куривших в углу милиционеров, беспорядок в комнате после обыска – и все поняла.
– Да как же это…
– Помоги мне собраться, – спокойно попросила игуменья, передавая сестре мешок с вещами, а сама подошла к полке рядом с иконами, взяла деревянные четки, и, не обращая ни на кого внимания, начала молиться, то поднимая глаза к образам, то низко кланяясь.
Сестра Екатерина металась по комнате, какие-то вещи хватала, какие-то, неловко зацепив, роняла на пол. Полетели с полки железные чашки и кружки, рассыпались ложки, взяла одно, а разбросала все, довершив разгром в их общем жилище. Наконец игуменья молча положила в мешок поверх вещей лекарства, натянула камилавку, надела черное теплое пальто, засунула в его карман четки.
– Я готова, – повернулась она к милиционерам, взяв свой игуменский посох.
– Это еще что?! – старший показал пальцем на посох.
– Ходить мне трудно, ноги болят, опираюсь на него.
– Да… конечно, – недобро ухмыльнулся мужчина. – Бывали в монастырях. Игуменские это дела – посох. Надо же… выдумала! Говорю один раз: брось его, по-хорошему! Вон, любую палку возьми, – кивнул он на стоящие в глубине комнаты доски и рейки.
Матушка подошла к печке, с трудом опустилась на низкий табурет рядом с ней, положила посох на лист железа, на котором лежали дрова, кочерга и топор. Отмерила на посохе ребром ладони снизу треть:
– Катя, – ласково обратилась к келейнице, – возьми топор и вот так отруби!
– Матушка игуменья, да как же это… – сестра сделала два шага назад, – не могу я. Нельзя! Грех какой. Посох же!
– Не твой грех! – игуменья Олимпиада посмотрела на застывших от удивления милиционеров. – Руби!
Сестра подчинилась, несколько раз решительно ударила топором по деревянному черному тонкому посоху с полукруглой изогнутой ручкой, нижняя часть его отлетела к печи.