Ирина Ордынская – Монахини. Исторический роман (страница 5)
Аккуратно, маленькими кусочками отламывала кулич сестра Анатолия, тихая, молчаливая, как затворница, заботившаяся в последнее время о храме – церковница, алтарница, она и сейчас, опустив глаза, о чем-то думала или молилась. Ей скоро пятьдесят, с молодости в обители, и родных в живых никого не осталось… Рядом с ней – порывистая, шустрая, молодая послушница Дуня, мать Анатолия – ее восприемница, духовная мать. Не умолкая, Дуня о чем-то разговаривала с другими молодыми послушницами. Хорошо, что хоть у этой еще живы родители, не оставят на улице… Напротив сидела крошечная мать Васса, которую сестры ласково называли Васена. Так по-крестьянски осторожно она ела, сберегая каждую крошечку… ей скоро сорок, готова браться за самую тяжелую работу, всем помогать, жалостливая. У нее большая семья, добрые, дружные братья и сестры, есть надежда, что помогут ей, не бросят. По правую руку от Васены присела ее юная племянница – послушница Маня, которая и нравом, и внешностью казалась копией своей тети, трудолюбивая девушка, покорная. Дальше – пожилая мать Рафаила, вот кто был настоящей заботой игуменьи, болезненная, беспокойная, малейшие разговоры о враждебном мире, не принимавшем Господа, приводили ее к слезам и нервным припадкам. И сейчас она непрерывно ерзала на лавке, но уже от праздничного возбуждения. С ней ласково о чем-то говорила сестра Зоя, монахиня строгая, деловая, хваткая, понимающая любую проблему с полуслова, раньше находившая для обители благодетелей, имевшая знакомства в Клину и Москве. Выросла Зоя в монастырском приюте, куда ее, шестилетнюю, отдал дядя после смерти родителей, к своим сорока пяти годам она много разных важных послушаний исполняла в обители.
Сестры Пелагея, Мария, Ольга, Елисавета, Татьяна, Анна, Нина, Степанида, Дарья, Варвара… У каждой своя судьба, свой характер, таланты, болезни. Но одно изначально было общим: они пришли в монастырь навсегда, чтобы в молитве жить и умереть здесь. Так зачем их гонят люди, снова возвращают в мир?! Да еще такой греховный, отказавшийся от самого главного – от Бога!
Игуменья посмотрела на красно-коричневое яйцо в своей руке – символ проповеди веры в Иисуса Христа распятого и воскресшего. Равноапостольная Мария Магдалина не побоялась протянуть такое яйцо императору, а Господь в тот трудный час поддержал ее – чудом.
Отец Владимир, доев кусок кулича, приступил ко второму блюду, кивнул:
– Матушка, кушайте яичко-то, а то картошка у вас уже остыла!
И вздохнул, заметив, что игуменья с печалью смотрит на два длинных пустых стола, приготовленных для крестьян, которые так и не пришли сегодня на праздничную службу.
На следующий день ближе к вечеру в приоткрытую дверь игуменской кельи заглянула послушница Екатерина, глава правления сельхозартели, сухая, подтянутая тридцатипятилетняя послушница.
– Входи, – сразу разрешила матушка.
Екатерина перекрестилась на иконы, и, подчиняясь приглашению (матушка Олимпиада показала глазами на стул), села.
– Ты знаешь, что вчера крестьян не пустили в монастырь?
– Знаю, матушка, сестра Татьяна мне сказала. Да и наши крестьяне из артели сегодня жаловались, что некоторых побили, кто сильно на службу рвался.
– Все ли дела у нас в артели в строгом порядке? Все ли бумаги проверены?
– Матушка, я сама лично слежу за этим, сверяю каждую цифру.
– С осени к нам не приезжают комиссии, может, недоброе что-то уже решили. Но если снова явятся, мы должны быть готовы. Наша судьба в Божьей воле, – игуменья перекрестилась. – Крестьянам вчера милиционеры говорили, что монастырь скоро закроют, дескать, не ходите сюда, решение уже принято. Благословляю, если остались у нас какие-то излишки продуктов, раздать их работникам артели, сверх оплаты. Времена тяжелые, если что-то случится… пусть их семьи хотя бы какое-то время не голодают.
– Сделаю, матушка.
– И… сестра Екатерина, если крестьяне в маловерие впадают, думают, что оставил их Господь…. Говорят такое?
– Бывает.
– Ты отвечай им, что вот именно сейчас Господь постоянно с нами, в это они должны твердо верить! Господь нас не оставляет! Любить они должны Его еще сильнее, потому что в помощи Его нуждаются как никогда. Скажешь?
– Да, скажу. Благословите меня, матушка Олимпиада, – тихо попросила сестра.
Игуменья поднесла сияющий позолотой крест к губам послушницы, заметив вдруг, что у этой молодой женщины чрезвычайно усталые, в синих кругах, глаза. Какое же тяжелое ей выдалось послушание! Предыдущая глава артели и года не выдержала, сбежала, насовсем покинув обитель. А мужественная Екатерина перенесла изматывающие труды при всех нападках новой власти, ее заботами во многом держится на плаву артель, а значит, и монастырское хозяйство.
В трапезной перед обедом игуменья обратилась ко всем сестрам:
– Господь решает нашу судьбу, только Ему ведомо, что будет с нашим домом, с дорогой обителью! Его воля, Он как Отец может наказать нас, а потом в Царствии Своем помилует. Благословляю вас всех, если у кого живы родители, есть родственники или близкие люди, скрытно перенести к ним из келий дорогие вашему сердцу иконы и книги, и самые необходимые вещи. Не медлите, мы не знаем, сколько у нас осталось на это времени.
16 мая перед рассветом, в полутьме, когда сестры еще не проснулись к полунощнице, в монастырь ворвались красноармейцы. Они вбегали в сестринские корпуса, громкими окриками будили насельниц:
– Подъем! Быстро! Пошли! На выход!
Громче всех кричал молодой командир:
– Монастырь закрывается! Все на выход! Приказ – монастырь закрыть! Очистить помещение!
Заспанные сестры не могли понять, что случилось, не соображали, как реагировать на присутствие в своих кельях красноармейцев, которые вели себя, будто хозяева, командовали:
– Все на улицу! Вещи не брать! – вырывали из рук то, что пытались взять с собой растерянные сестры, и, подгоняя их прикладами, выталкивали на улицу.
– Разрешите взять только Евангелие и молитвослов, – попросила мать Анатолия.
Но два красноармейца, выставлявшие ее из кельи, закричали хором:
– Не положено! Приказ: все вещи должны остаться на месте!
Мать Анатолия в последнюю секунду обернулась и осмотрела свои иконы, лампады, полку с книгами, стол, на котором остались бумаги. Один из красноармейцев разозлился и, выругавшись, толкнул ее в спину прикладом. В коридоре она заметила, как далеко, у выхода из корпуса, послушница Дуня, ее духовная дочь, лавируя между сестрами и погонявшими их красноармейцами, выскочила на улицу.
Дуня бежала к конюшне. В летние полевые работы она помогала конюхам, а потому и в остальное время часто навещала любимых лошадей. И сейчас просто не могла не проститься с ними.
Вбежав в конюшню, она начала ласково гладить морды своих подопечных, приговаривая ласковые слова. Потом зашла в стойло к любимице – гнедой кобыле.
– Зорька, прощай, – девушка обняла ее крепко за шею, – прости, хорошая, расстаемся, не могу взять тебя с собой. Прости.
На улице громко матерились красноармейцы: они уже заняли коровник и выгоняли из него коров, которые громко, надрывно мычали, будто их вели на убой, – испугались чужих грубых людей.
Дуня, понимая, что через минуту тати ворвутся и в конюшню, еще сильнее обняла Зорьку, заплакала, и вдруг увидела, что из глаз лошади тоже потекли слезы. Они плакали вместе.
Красноармейцы, увидев Дуню, обнимавшую Зорьку, скомандовали:
– Бросай лошадь! На выход! – и наставили на нее винтовки.
Дуня пошла к выходу. Оглянувшись, увидела, как радостно красноармейцы рассматривали лошадей, приговаривая: «Хорошие у монашек кони. Теперь наши будут!»
На площади у Никольского храма, когда уже рассвело, красноармейцы собрали всех сестер, кроме тяжелобольных лежачих старух. Монахини в своих черных одеждах казались стаей каких-то невиданных птиц, они жались друг к другу, сонные, растерянные… Многие плакали. Беспокойная мать Рафаила сидела на траве и, обхватив голову руками, стонала. Несколько инокинь стояли на коленях лицом к храму и молились.
В это время в келью к игуменье зашел красный командир, подтянутый, деловой, с орденом на груди. Не поздоровавшись, спросил:
– Ты тут главная?
– Да, я. Игуменья Олимпиада меня зовут.
– У меня приказ – закрыть Акатовский монастырь! Все имущество монастыря переходит сельскохозяйственной коммуне имени Восьмого октября!
– А какое у вас распоряжение насчет насельниц монастыря? – матушка судорожно выдохнула. Ей трудно стало дышать.
– Нас судьба бывших монашек не касается, – командир подтянул портупею и сел в кресло хозяйки. – Всем предписано покинуть бывший монастырь, очистить помещения, уходить без вещей.
– Как – без вещей?!
– Понятно, ваш хлам никого не интересует, – кивнул он на иконы и несколько книг на полке, на шкаф, – обыщем все, потом это барахло вам вернем.
Он небрежно потрогал письма, лежавшие на письменном столе.
– И золотой крест сними! – кивнул на крест на шее матушки.
– Он не золотой.
– Хоть и серебряный, все равно снимай!
– Он обычный, медный. Еще в двадцать втором году, когда ценности комиссия из наших монастырских храмов изымала, серебряные кресты тоже забрали.
– Все равно снимай! – разозлился командир.
Матушка, поцеловав крест, бережно сняла его с шеи и положила на край стола.
– Я могу увидеть сестер?
– Да, успокой их, чтобы не было шума. Беспорядков мы не потерпим, в случае сопротивления имеем право стрелять без предупреждения! Пойдем! Монашек мои люди собрали на площади.