Ирина Новис – Осень, когда мы ожили (страница 6)
Она медленно оглядела его сверху вниз.
— Гарольд, скажи честно… ты упал со шкафа и решил оставить всё как есть?
Пара человек рядом тихо прыснули со смеху.
Гарольд посмотрел на свой свитер.
— Это моя свобода самовыражения!
— Нет, дорогой, это беспорядок, который даже свободой не назовешь.
Он усмехнулся.
— Я просто опаздывал.
— Куда? В свой успешный успех? Ты туда уже лет десять опаздываешь.
Гарольд тихо улыбнулся, потому что спорить с мисс Бетти было бесполезно.
Она подошла ближе и начала поправлять ему воротник прямо посреди прохода.
— Ты взрослый мужчина. Почему ты выглядишь так, будто собирался в такой спешке, что забыл проверить зеркало?
— Возможно, так и было.
Люди вокруг уже откровенно улыбались.
Но самое удивительное заключалось в том, что мисс Бетти ругала людей исключительно из любви. В её замечаниях никогда не было злости — только искреннее желание быть немного полезной.
Она вдруг внимательно посмотрела на Гарольда и вздохнула уже мягче.
— Ты хоть завтракал?
Он помолчал пару секунд.
— Кофе считается?
Мисс Бетти вздохнула и медленно закрыла глаза.
— Сядешь после службы рядом со мной. Я принесла пирог.
И с этими словами они поприветствовали вошедшего отца Дэниела и заняли свои места.
Среди прихожан почти всегда можно было заметить и мистера Коллинза. Он приходил раньше остальных, садился на одну и ту же скамью у стены и раскладывал перед собой молитвенник с такой аккуратностью, будто даже книги в его присутствии обязаны соблюдать порядок. На нём неизменно был тёмный костюм, начищенные ботинки и выражение лица человека, заранее уверенного, что сегодня кто-нибудь обязательно сделает что-нибудь неправильно.
Коллинз вообще не любил неожиданностей. Он не любил громкий смех, слишком оживлённые разговоры, детей, которые шептались во время службы, и особенно не любил, когда отец Дэниел превращал проповедь в нечто похожее на представление. В его понимании церковь должна была заставлять человека задуматься о вечном, а не смеяться так, чтобы потом ещё пять минут пытаться отдышаться. Поэтому после каждой особенно удачной шутки Дэниела Коллинз лишь сильнее поджимал губы и смотрел перед собой с выражением человека, который терпит это исключительно ради высших сил.
Он считал себя человеком серьёзным, рассудительным и достаточно набожным, чтобы замечать недостаток серьёзности у других. Впрочем, сам Коллинз редко замечал, что за его неприятием чужого веселья скрывалось не столько глубокое благочестие, сколько невозможность позволить себе расслабиться. Он слишком давно привык контролировать собственные слова, выражение лица и даже громкость дыхания, поэтому чужая способность смеяться без разрешения казалась ему почти неприличной.
В тот день он снова сидел на своей привычной скамье и недовольно наблюдал, как прихожане заполняют церковь. Потом тяжело вздохнул, увидев, что Дэниел готовится к проповеди. Судя по всему, воскресное утро обещало быть долгим.
Глава 5
В то воскресенье очередь на личные беседы тянулась чуть дольше обычного, потому что люди, выходя от отца Дэниела, не спешили расходиться. Они стояли у двери, вытирали слёзы от смеха, переглядывались и уже с трудом вспоминали, чем были озабочены до разговора со священником.
Небольшой кабинет при церкви, где Дэниел разговаривал с прихожанами наедине, был удивительно живым для такого места. В нём не было той строгости, которую обычно ожидаешь от комнаты для личных бесед: свет падал мягко, на подоконнике стоял крошечный горшок с каким-то растением, которое вопреки всем законам ухода выглядело вполне довольным жизнью, а стул напротив слегка поскрипывал, словно стал таким под тяжестью людских проблем.
Отец Дэниел сидел, слегка наклонившись вперёд, и машинально перебирал в пальцах небольшой крестик на цепочке, просто чтобы занять руки, пока слушал человеческие истории. В его взгляде было то редкое сочетание внимания и лёгкости, которое одновременно обезоруживало и порой даже раздражало.
Каждый раз, когда Дэниел выходил перед прихожанами с проповедью или садился напротив кого-нибудь для личной беседы, он в глубине души представлял себя комиком, который просто работает на другой сцене. Зрители у него тоже были, и, к его счастью, довольно благодарные: он даже иногда проверял на них собственные шутки или вспоминал удачные номера известных комиков, слегка переделывая их под местную жизнь. Правда, если шутка оказывалась неудачной, Дэниел быстро делал серьёзное лицо и ссылался на то, что «не всё смешное должно быть понято сразу». Особенно хорошо эта теория работала, когда никто не смеялся.
Он часто задавал себе вопрос: «А есть ли у меня выбор? Ведь я проповедаю человеческий выбор, а есть ли он у меня?»
Звук открывающейся двери прервал его размышление, и в проёме появилась Роуз.
Она вошла так, будто несла на себе весь вес собственных убеждений. Платье на ней, как всегда, было безупречно скромным, несмотря на тайное желание Роуз хотя бы иногда выглядеть заметнее.
Её лицо казалось почти неподвижным. Слегка вздёрнутый нос, волнистые волосы, собранные в аккуратный пучок, и строгий взгляд прекрасно дополняли образ женщины, привыкшей держать под контролем и внешность, и эмоции. Дэниел знал этот характер лучше многих: Роуз приходила к нему довольно часто.
Она аккуратно села напротив, сохраняя привычно серьёзное выражение лица, словно и здесь продолжала играть хорошо выученную роль.
— Отец Дэниел… — начала она, и в голосе уже слышалось внутреннее недовольство самой собой.
Он поднял на неё взгляд и, чуть прищурившись, будто пытаясь угадать причину её прихода, мягко сказал:
— Роуз, вы сегодня выглядите так, будто подготовили обвинительный список, — мягко заметил Дэниел.
Она на секунду замерла, явно не ожидая такого начала.
— У меня серьёзная проблема, — сухо ответила она.
— Я полагал, — кивнул он, — что серьёзные истории с платьями у нас уже закончились.
Она проигнорировала это, но уголок её губ на мгновение дрогнул быстрее, чем она успела его остановить.
— Я не могу… перестать покупать платья! — громко разрыдалась мисс Роуз.
— У меня зависимость, отец Дэниел! За-ви-си-мость!
Дэниел не удивился: история с платьями продолжалась уже не первый день.
— Хорошее начало, — сказал он с улыбкой. — Обычно люди начинают с более скучных вещей, а тут сразу слёзы.
Она нахмурилась.
— Я не шучу. Мне уже… стыдно. У меня их слишком много. Я их не ношу. Я просто… покупаю, — продолжала Роуз, шмыгая носом и вытирая слёзы аккуратным носовым платком с вышивкой.
Он наклонил голову, внимательно её рассматривая.
— То есть у вас появилось хобби? — предположил отец Дэниел с улыбкой.
Она резко посмотрела на него.
— Это ещё не всё! — продолжала Роуз.
— Так, продолжайте, — спокойно ответил он.
Она отвела взгляд.
— Я заметила, что каждый раз, когда захожу в магазин, платья будто разговаривают со мной: «Купи меня, примерь меня». Я нездорова, отец Дэниел! — Она вгляделась в его лицо, словно искала там подтверждение серьёзности своей беды. — А ещё… ещё больше половины платьев из моего гардероба я, скорее всего, вообще никогда не надену!
За годы служения Дэниел успел услышать многое: истории о платьях, соседях, собаках, коллегах и семейных ссорах. Но за самыми разными жалобами нередко скрывалось одно и то же — человек был недоволен собственной жизнью, не замечал настоящей причины и поэтому старательно искал виноватых где-нибудь снаружи.
— И у меня уже нет места в гардеробе, — с тихим возмущением добавила она, почти не глядя на него.
Он улыбнулся, но не насмешливо, а скорее с пониманием, услышав в её голосе настоящее сожаление.
— Вам нравятся все платья, которые вы купили? — мягко спросил он.
Она вздохнула.
— Конечно! Они идеальны.
— Попробуйте в следующий раз сначала поговорить с платьем, а уже потом решать, стоит ли его покупать, — предложил он, слегка наклонившись вперёд.
Она бросила на него взгляд, в котором смешались возмущение и удивление.