Ирина Новис – Осень, когда мы ожили (страница 4)
Одна женщина после разговора с Дэниелом внезапно решила начать новую жизнь и записалась на йогу, потому что отец Дэниел, выслушав её длинную жалобу на усталость от жизни, задумчиво сказал:
— Просто кошки спят по шестнадцать часов в сутки, и я пытаюсь понять, не принадлежите ли вы к их виду. Возможно, пора немного размяться, чтобы на скуку просто не оставалось времени?
Она сначала оскорбилась, потом задумалась, а через неделю уже покупала спортивные штаны, в которых, по словам местных жителей, выглядела она очень решительно.
Особенно часто к Дэниелу приходили люди, уставшие от брака. В маленьких городах вообще существовала странная привычка жить вместе не потому, что счастливы, а потому что все уже привыкли. Некоторые супруги годами разговаривали друг с другом исключительно о погоде, счетах и состоянии холодильника, пока однажды кто-нибудь из них не приходил к Дэниелу с трагическим лицом и словами:
— Мы совершенно перестали понимать друг друга.
На что он обычно спокойно отвечал:
— А вы пробовали разговаривать не только о том, что пора идти за покупками?
Иногда люди начинали смеяться ещё до конца беседы, потому что внезапно понимали, насколько нелепо устроены многие их проблемы.
Дэниел вообще обладал редкой способностью уменьшать человеческую трагедию до размеров, с которыми уже можно жить.
Когда одна пожилая женщина пришла к нему в слезах и призналась, что боится стареть, он внимательно выслушал её, кивнул и сказал:
— Знаете, в молодости люди переживают, что их никто не любит, а после шестидесяти начинают радоваться, если их никто не беспокоит!
И женщина неожиданно рассмеялась так громко, что сама испугалась собственного смеха.
Иногда Дэниелу казалось, что половина жителей Гринвуда приходила к нему вовсе не за советами, а за разрешением жить настоящей живой жизнью. Люди слишком долго пытались соответствовать чужим ожиданиям, быть скромными, успешными, терпеливыми, благодарными и духовными, пока однажды не начинали чувствовать такую усталость, будто всю жизнь играли роль в спектакле, который никто особенно и не смотрел.
И тогда Дэниел осторожно, почти незаметно, возвращал их обратно к самим себе.
Он никогда не говорил человеку: «измени жизнь». Это звучало бы слишком пафосно для маленького города, где люди боялись даже переставить мебель без внутреннего чувства вины. Вместо этого он задавал странные вопросы.
— А что вам нравилось до того, как вы пришли к этой ситуации?
Или:
— Вы случайно не путаете спокойствие со скукой?
Или:
— А вы уверены, что Бог хотел, чтобы вы всю жизнь нравились другим, но не себе?
Но смеялся далеко не каждый. Коллинз, бывший школьный инспектор, сидел на своём месте с каменным лицом: он вообще не любил, когда люди смеялись слишком громко, разговаривали во время службы или позволяли себе шутить там, где, по его мнению, следовало хотя бы иногда вспоминать о серьёзности жизни. А церковь Коллинз и вовсе считал последним местом для подобных развлечений.
Дэниела он тоже недолюбливал. Он считал его слишком легкомысленным и довольным жизнью и, что хуже всего, совершенно не похожим на человека, который должен говорить с людьми о Боге.
— Богохульство какое-то, — пробормотал он себе под нос, поднимаясь со скамьи.
Он даже не стал дожидаться конца службы. Недовольно поправил пиджак, ещё раз бросил на Дэниела тяжёлый взгляд и вышел из церкви, продолжая что-то тихо ворчать себе под нос.
А внутри снова раздался смех.
Дэниел на секунду посмотрел на закрывшуюся за Коллинзом дверь, но ничего не сказал и продолжил свою проповедь.
Но в основном после подобных разговоров жители Гринвуда начинали вести себя более оживлённо: кто-то неожиданно менял причёску, кто-то покупал яркое пальто, о котором раньше только мечтал, кто-то впервые за двадцать лет приглашал жену на свидание, а кто-то внезапно обнаруживал, что умеет рисовать акварелью, танцевать или просто смеяться без чувства вины.
И хотя почти каждый житель Гринвуда хотя бы раз торжественно обещал себе «начать новую жизнь с понедельника», город давно заметил одну забавную закономерность: после разговоров с Дэниелом понедельники действительно иногда начинали работать.
Глава 4
В то воскресное утро Гринвуд просыпался так же неторопливо, как и всегда, а его жители один за другим готовились к службе, каждый со своими привычками, заботами и маленькими тайнами.
В то утро мисс Роуз Уилсон никак не могла решить, в каком платье пойти на службу. Эта утончённая, всегда безупречно собранная женщина обладала странной особенностью: она прекрасно видела собственную красоту и одновременно боялась её. Роуз любила блеск, хорошие ткани и красивые вещи, но стоило представить, что кто-нибудь заметит её слишком яркий наряд, как удовольствие тут же сменялось тревогой. Что скажут люди? Не сочтут ли её тщеславной, расточительной или слишком довольной собой? Поэтому самые красивые платья годами ждали в шкафу подходящего случая, а сама Роуз дома примеряла их перед зеркалом, любовалась собой и почти сразу начинала стыдиться этого удовольствия. Ей казалось, что скромность должна быть заметнее красоты, и она настолько привыкла оценивать себя чужими глазами, что постепенно стала столь же строго судить и окружающих.
С виду сдержанная и безупречно воспитанная, дома Роуз позволяла себе быть гораздо ворчливее. Ей было около сорока пяти, и каждый новый год она воспринимала скорее как угрозу очередной морщины, чем как источник мудрости. Семьи у неё не было, и долгие годы Роуз убеждала себя, что ей вполне достаточно собственного общества, аккуратного дома и красивых нарядов. Только вечерами эта уверенность иногда давала трещину. Тогда она примеряла очередное платье, включала телевизор или устраивала себе домашние процедуры и старалась не замечать, насколько однообразной стала её тщательно устроенная жизнь.
При этом выглядела Роуз прекрасно: ухоженная кожа, аккуратная причёска и почти неизменно спокойное лицо делали её моложе. Иногда казалось, что даже собственные эмоции она умудрялась беречь «для особого случая».
Дом Роуз удивительным образом походил на хозяйку. Снаружи — скромный, чистый, двухэтажный и почти неприметный; внутри — безупречно ухоженный, красивый и настолько аккуратный, что порой казался нежилым. Каждую вещь Роуз выбирала тщательно и берегла так, словно та была маленьким сокровищем. Пыль она замечала раньше, чем та успевала осесть, а людей, относившихся к порядку спокойнее, мысленно записывала в число безнадёжных. Наверное, поэтому близких друзей у неё почти не было, за исключением коллеги миссис Портер, с которой они время от времени разговаривали на работе.
Миссис Портер, напротив, любила людей почти без разбора. Она считала Роуз женщиной со своим характером и не пыталась её переделывать. Каждый новый человек казался ей интересным по-своему, а общение само по себе доставляло удовольствие. Обе женщины работали бухгалтерами в небольшом местном издательстве, выпускавшем еженедельную газету.
Миссис Портер считала свой брак вполне удачным. Её муж Марк любил жену, а сразу после неё — рыбалку, и Мэри давно смирилась с этим почётным вторым местом. Более того, её вполне устраивало делить мужа с рыбой, особенно потому, что улов потом появлялся на семейном столе. — Расплата не заставила себя долго ждать! — иногда шутила она за ужином, глядя на довольного Марка.
Их дом был простым, но уютным. В интерьере преобладали красные и зелёные оттенки, вещи далеко не всегда лежали на идеальных местах, и именно эта лёгкая неряшливость делала комнаты особенно живыми: здесь сразу чувствовалось, что в доме действительно живут люди.
У Мэри и Марка было двое детей, Лили и Гвен, которые несколько лет назад уехали из родительского дома строить карьеру в большом городе. Мэри скучала по ним и особенно ждала День благодарения и Рождество, когда её взрослые «птенцы» возвращались домой и на несколько дней снова становились для неё теми детьми, которых хотелось накормить, расспросить обо всём и уложить спать под старым пледом.
Надо отдать должное миссис Портер: терпения у неё хватало на многих, и одно только многолетнее общение с Роуз было тому прекрасным подтверждением.
— Дорогой, поторопись, уже почти девять, мы опоздаем к началу службы, — позвала миссис Портер своим мягким звучным голосом. — Иду, иду, дорогуша, — отозвался Марк, в последний момент проверяя снасти для любимой рыбалки.
Было воскресенье, а значит семье Портеров, как и большинству жителей Гринвуда, пора было идти на службу. Люди постепенно стекались к небольшой церкви, где многие чувствовали себя спокойнее и, как они сами говорили, будто немного чище. Почти каждый хотя бы раз приходил к отцу Дэниелу на личный разговор и выходил от него с улыбкой, а иногда и со смехом. Секрет популярности церкви во многом заключался именно в Дэниеле: он обожал юмор и умел говорить о сложных вещах легко, не обесценивая чужих переживаний. Люди приходили к нему не только с серьёзными проблемами; порой им просто хотелось поделиться новостью, посмотреть на ситуацию под другим углом и уйти с ощущением, что жить стало чуть легче.
По дороге к церкви Портеры встретили своего приятеля Томаса Бейкера. Он тоже шёл на службу, но был один, без супруги, и выглядел заметно подавленным, хотя при виде знакомых всё же натянул привычную улыбку.