Ирина Новис – Осень, когда мы ожили (страница 3)
Отец посмотрел на экран, потом на сына.
— Это клоуны, развлекающие людей какой-то ерундой. Сейчас переключу канал.
Дэниел нахмурился.
Ответ его явно не удовлетворил.
— А почему они это делают?
Отец наконец повернулся к нему.
— Дэниел.
— Что?
— Им нечем заняться, а вот тебе есть чем. Иди спать.
На этом первое богословское исследование природы юмора было окончено. Дэниел по привычке послушно встал, отнёс конструктор на место и пошёл в свою комнату.
По крайней мере, именно так это выглядело со стороны.
Через несколько минут в доме стало тихо. Отец продолжал смотреть телевизор в гостиной, мать читала книгу, а Дэниел лежал в кровати и смотрел в потолок.
Ему всё ещё хотелось понять, почему люди выходят на сцену, говорят о простых вещах и при этом заставляют других смеяться. И почему взрослые решили, что всё это ерунда. Дэниел осторожно сел на кровати.
Лёжа в кровати, Дэниел ещё долго не мог уснуть. Он смотрел в темноту и представлял большую сцену, микрофон в руках и десятки, а может быть, сотни людей перед собой. Они смеялись, вытирали слёзы и аплодировали. В его детском мире для грусти, одиночества и страданий существовало простое средство: всё тяжёлое становилось немного легче, если удавалось посмотреть на него с юмором. Сам того не понимая, Дэниел уже тогда решил, что, когда вырастет, постарается сохранить мир именно таким — добрым, живым и удивительно смешным.
С того вечера он начал охотиться за смешными шутками. Он искал их везде. В газетах вырезал фотографии комиков, короткие интервью, объявления о выступлениях и рецензии на концерты. Иногда ему попадались напечатанные шутки или небольшие юмористические истории, и тогда он вырезал их особенно осторожно, стараясь не задеть ножницами соседнюю статью. В журналах он искал всё, что хоть как-то было связано с комедией, а если по телевизору показывали выступление известного комика, Дэниел старался не пропустить ни одной минуты.
Постепенно у него появилась целая коллекция. И если другие дети собирали марки, машинки или карточки бейсболистов, то Дэниел собирал чужие шутки, имена комиков и всё, что помогало ему понять, почему люди смеются.
Иногда он переписывал особенно понравившиеся фразы в тетрадь. Иногда записывал собственные наблюдения. А иногда просто сидел и пытался понять, почему одна совершенно обычная история вдруг становится смешной, если рассказать её немного иначе.
Он даже начал обращать внимание на то, что происходило с людьми после хорошей шутки. Как исчезала напряжённость в лицах, как люди переставали хмуриться, как незнакомцы вдруг начинали смеяться вместе, словно на несколько секунд становились друзьями.
Для Дэниела это было почти чудом.
И чем больше он находил, тем сильнее ему хотелось найти ещё.
Все вырезки, записи и фотографии он складывал в старую коробку из-под ботинок, которую прятал под кроватью. Коллекция росла быстрее, чем количество его игрушек, а Дэниел всё чаще заглядывал в коробку по вечерам, когда был уверен, что никто не войдёт в комнату.
Хотя если бы отец когда-нибудь спросил, что там лежит, Дэниел, скорее всего, ответил бы что-нибудь совершенно невинное.
Например:
— Ничего.
Что, как известно, является самым подозрительным ответом, который только может дать ребёнок, прячущий под кроватью целую жизнь. Со временем коробка превратилась в настоящее сокровище.
Он не просто смеялся. Дэниел изучал шутки, разбирал их устройство, добавлял собственные наблюдения и имена знакомых людей, снова перечитывал записи, а затем проговаривал их перед зеркалом, представляя себя ведущим вечернего шоу.
Это занятие всё больше увлекало его, и он всё тщательнее скрывал это от отца, потому что боялся его разочаровать.
В его детском представлении существовал определённый порядок вещей: дед и отец были священниками, значит, Дэниелу тоже предстояло стать им. Так было устроено. Никто не спрашивал, нравится ли ему этот план. И, если честно, Дэниел сам ещё не знал ответа.
Он любил церковь и умудрялся развлекаться и развлекать прихожан даже там, но его всё равно тянуло к чему-то ещё, и он пока не понимал, куда это приведёт.
К тому времени Дэниелу уже было за тридцать, когда он однажды случайно наткнулся на старую коробку, спрятанную среди других вещей. Он провёл ладонью по пыльной крышке, будто стирая с неё годы, и осторожно открыл. Внутри всё ещё лежали газетные вырезки, фотографии и детские записи. Дэниел улыбнулся и на несколько мгновений снова оказался в своей маленькой комнате, где когда-то лежал на кровати и представлял сцену, смех и аплодисменты.
Он сам не понимал, почему эта коробка до сих пор так сильно его волновала. Детство давно осталось где-то далеко, вместе с конструктором, старым телевизором и расчёской вместо микрофона. Дэниел вырос, стал священником и научился быть тем, кого от него ждали. Но стоило открыть коробку, как тот мальчик снова ненадолго просыпался внутри. Дэниел улыбнулся, аккуратно закрыл крышку и снова отложил её — пока на неопределённое время.
Глава 3
В Гринвуде давно перестали удивляться одной странной вещи: после разговора с отцом Дэниелом люди почему-то уходили немного другими.
Не то чтобы их проблемы исчезали. Никто не выходил от него внезапно счастливым или чудесным образом исцелённым от всех бед. Но что-то всё-таки менялось. Словно человек приходил, согнувшись под тяжёлым грузом своих мыслей, а уходил с тем же грузом, только уже не прижимая его к самому сердцу.
Самое удивительное заключалось в том, что со стороны беседы Дэниела совсем не выглядели похожими на серьёзную душевную помощь. Он не любил длинных наставлений и редко произносил мудрые речи. Никогда не смотрел на человека с таким видом, будто собирается сейчас разобрать его жизнь по частям и вынести окончательный вердикт.
Вместо этого он задавал неожиданные вопросы. Рассказывал смешные истории. Мог внезапно вспомнить какой-нибудь нелепый случай из собственного детства или так искренне рассмеяться над чужой ошибкой, словно она была не поводом для стыда, а частью большой человеческой комедии.
И постепенно происходило что-то незаметное. Человек начинал улыбаться. Потом смеяться. Потом вдруг слышал самого себя со стороны и обнаруживал, что его беда уже не выглядит такой огромной, как час назад.
Дэниел часто говорил, что у печали есть одна хитрая привычка: она очень любит расти в одиночестве. Если человек запирается со своими проблемами в четырёх стенах, они довольно быстро начинают размножаться, занимая всё свободное пространство в голове.
— Поэтому, если вам совсем тяжело, не сидите дома и не разговаривайте с потолком, — говорил Дэниел. — Найдите хорошего человека, сядьте рядом, налейте себе чего-нибудь, излейте душу, пожалуйтесь на жизнь, на соседей, на мужа, на жену, а если сосед вам не нравится, можете пожаловаться ему же на него самого, главное, чтобы вы наконец перестали носить всё это внутри.
По залу обычно прокатывался смех.
— Только, пожалуйста, не превращайте это в ежедневное богослужение с утра до вечера, — продолжал он. — Потому что, если после третьей рюмки вы начинаете видеть ангелов, а после пятой уже разговаривать с ними, обращаться придётся в другие учреждения, а не ко мне.
Люди снова смеялись, а Дэниел довольно улыбался.
— Во всём нужен баланс. Вера помогает, друзья помогают, разговор помогает, иногда даже хорошая рюмка помогает, хотя я бы не стал записывать её в число семи таинств. Но прежде всего человеку нужно научиться верить в себя. Потому что, если вы сами каждый день говорите себе, что вы никчёмный, грешный и ни на что не способны, не удивляйтесь, что дьявол однажды услышит это и решит, что вы его клиент.
В церкви раздавался смех, кто-то одобрительно кивал, а кто-то, особенно из тех, кто знал за собой пару лишних рюмок по вечерам, старался смотреть исключительно в пол.
— И запомните, — добавлял Дэниел, поднимая палец, — выпить за здоровье можно, выпить от горя можно, но если вы начнёте пить вместо того, чтобы приходить в церковь, нам придётся всем вместе искать новое место для встреч. А я, честно говоря, не уверен, что в баре нас будут слушать так же внимательно.
Смех становился ещё громче.
Дэниел смеялся вместе со всеми, но за его шутками всегда оставалась одна простая мысль: не нужно прятаться от собственной жизни. Горе становится тяжелее, когда человек несёт его один, а иногда достаточно просто рассказать кому-нибудь о том, что болит, посмеяться над собой и снова вспомнить, что жизнь всё ещё продолжается.
И если удачная шутка помогала человеку увидеть это, Дэниел считал, что она уже сделала достаточно много.
И это действительно работало!
Люди приходили к нему с лицами, на которых словно лежала тень. Они говорили о своих неудачах, потерях, страхах и разочарованиях. А потом в какой-то момент начинали улыбаться.
И в эти минуты Дэниел снова видел то, что заметил ещё ребёнком: вместе со смехом в человеке будто зажигался свет. Проблемы никуда не исчезали. Но сам человек вдруг становился больше своих проблем.
И этого порой оказывалось достаточно, чтобы сделать следующий шаг вперёд.
После воскресных служб жители Гринвуда нередко расходились по домам с видом людей, которые прямо с понедельника собираются полностью изменить свою жизнь. Правда, сам понедельник иногда переносился на следующий понедельник, но намерения у всех были исключительно серьёзные.