Ирина Михина – Виктор Виттельбрандт (страница 5)

Он внимательно всмотрелся в пожелтевшие листы, расположил инструмент между левым плечом и подбородком, провел смычком по струнам, издав несколько странных звуков, недовольно покачал головой, встряхнул плечами, вновь расположил скрипку в позиции готовности и заиграл мелодию, по которой до сих пор томится мое сердце.

Я почти физически ощущала, как звуки проникают в грудь, отыскивая давно застывший там ком боли и распутывая его в длинную прямую линию, мягкую и тонкую, вибрировавшую под влиянием музыкальных волн справа, из-за спины, витавших над головой, вдали. Звуки становились сильнее и чаще. Мелодия взлетала вверх и падала вниз: то плавно и витиевато, то острыми, метающимися из стороны в сторону углами. Я перестала слышать музыку, вместо нее зазвучал женский шепот, походивший на змеиное шипение: «Ты можешь отомстить. Согласна ли ты отомстить? Хочешь ли ты жить?»

– Хочу, – отвечала я, до конца не определив, на какой именно из вопросов.

Музыка вновь превратилась в слова: «Я год даю тебе, дитя, чтобы навечно все исправить. Ты укради, похить меня. И будешь жить, и правду славить. Но только сердца, только мыслей, дум вольных, разума не тронь. В них нет спасенья, нет в них жизнь. В них смерть, падение, огонь. Молчать теперь тебе опасно. Так отвечай мне. Ты согласна?»

– Да.

Шепот исчез. Я обнаружила себя стоящей крепко на ногах под прицелом настороженных взглядов Коли и Андрея Михайловича.

– Ты с кем-то говорила, – сообщил Коля. Глаза его спрашивали, насколько я понимаю, что помешалась.

– Да, потому что со мной кто-то говорил.

Коля выдохнул и обреченно отвернулся. Мои слова не свидетельствовали о моем здоровье.

– Вы слышали голоса? – спросил Андрей Михайлович, аккуратно укладывая скрипку.

– Нет – я запнулась. – То есть Мелодия, которую вы играли, она была чудесна, словно голоса хора в монастыре, куда я обычно хожу по воскресеньям. Они звучат так, точно поют ангелы.

– Верно, – Андрей Михайлович закрыл футляр и внимательно посмотрел на меня.

Скрипка напоминала саркофаг. Я здорово испугалась и начала заикаться. С каждой новой мыслью о случившемся речь становилась все более невнятной и лихорадочной. Я действительно слышала женский шепот... жуткий шепот.

– Нам пора, - я постаралась улыбнуться. - Завтра к вам приедет Коля, чтобы чтобы скрипка начала свой путь к исторической экспертизе. Что же могила? Вы так ничего нам про нее не рассказали.

Развернувшись, я не обнаружила могильной плиты. Осмотревшись, так и не нашла ее.

– Где она?

– Могила Виктора Виттельбрандта? Вот же. Прямо перед вами, – Андрей Михайлович вопросительно посмотрел на Колю.

– Вот она, – показывал рукой Коля на пустое место.

– А где же обелиск? – заметив напряжение собеседников, я притворно рассмеялась. – А! Вот же она, – и смотрела в сторону, куда показал Коля, делая вид, будто что-то там вижу.

– Вам совсем не хорошо, – Андрей Михайлович продолжал бросать на Колю предупредительные взгляды. С каждым разом все более настойчивые. – Приезжайте позже. Я здесь каждый день с девяти утра до восьми вечера.

1867 год

Коля настаивал уехать.

- Пожалуйста, дайте мне еще время.

Я подошла к месту, где должна была быть мраморная могильная плита. Провела руками в воздухе. Со стороны Коли и Андрея Михайловича я, должно быть, выглядела как слепая... или сумасшедшая. Зажмурила глаза. Может, дело и правда в моем зрении? Помотала головой. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Могила Виктора Виттельбрандта исчезла, словно была частью жестокого розыгрыша над больным человеком.

Коля двинулся в мою сторону, но прошел мимо, подойдя к пустому месту и обозначая на нем руками плечи, за которые кого-то обнимал. Он говорил со мной, но меня там не было.

- Коля, я здесь! С кем ты…

Затем все стало темным, словно бы наступила непроглядная ночь. Затем вновь день и вновь светло. И ночь… и… Я обернулась и увидела, как небо над нами ежесекундно затягивается тучами, озаряется солнцем: высыпает звездами ночь и вновь ясной синевой наступает день. Исчезли Коля и Андрей Михайлович. Вокруг появлялись и пропадали тени. Исчезала земля, становясь то белой, то темной, то мокрой, то сухой, я точно стояла на невидимой платформе, еле заметно спускавшейся вниз.

Я запаниковала и принялась бежать. Мир вокруг превратился в подвижные размытые образы. Очутившись у пруда, я взглянула на воду. Она единственная сохраняла спокойствие. Я двинулась вперед, по небольшому пирсу, чувствуя, как он рушится вслед за мной, кинулась с разбега в воду.

Кроме шума воды, больше ничего не помню. Следующее мгновение – слепящий свет, изнеможение во всем теле и потрясающее чувство свободы от боли. Мне было нехорошо, но недомогание теперь было иным, слабым и отступавшим. Приторное состояние моей болезни улетучилось, испарилось! Я будто очнулась от страшного сна. Громко вдохнула воздух. Я никогда так полно не дышала!

– Анастасия! Вы нас напугали! – Обратился ко мне красивый высокий мужчина. Рядом с ним, в бархатной тунике, стояла тоненькая светловолосая девушка с румяным молочного цвета лицом, большие голубые глаза ее с участием смотрели на меня. Я сразу вспомнила фотографии музея и узнала в девушке Марию Дмитриеву. В ответ не смогла подобрать ни слова и закашляла.

– Павел Яковлевич, это солнечный удар! – Воскликнула Мария в ответ на мой кашель. – Боже мой! Прошу вас!

– Прошу вас, держитесь, – сказал мужчина по имени Павел Яковлевич. Я почувствовала, как меня аккуратно поднимают и несут куда-то. Изображая бесчувственные страдания, под озадаченные и обеспокоенные разговоры о моем состоянии, я пыталась понять, кто эти люди и почему они меня знают. В последствии рассуждений о том, что на мне длинное легкое платье, куча нижнего белья и неудобные странные туфли, одна из которых слетела по дороге, мне в голову пришел странный, страшный вывод: «Я попала в прошлое», еще пришли более разумные мысли о том, что я сплю или что окончательно решилась. Иначе, что? Скрипка, голос, исчезновение могилы, лицо живой Марии Дмитриевой. Вряд ли я умерла и обнаружила, как на том свете мои предки проживают в усадьбе, проданной своему убийце. Впрочем, все могло быть, но я не чувствовала себя мертвой, хотя от боли не осталось и следа, а смерть всегда представлялась мне избавлением. Натирали ноги туфли, было жарко, болела голова, но все это не то, не та боль, все это существовали отдельно, скорее подчеркивая жизнь, а не безжалостно ее перечеркивая. Мысли роем жужжали в голове, но в итоге твердили одно – все, что было со мной во время странной сцены у могилы Виктора Виттельбрандта – не сумасшествие. Я должна верить, что получила возможность отомстить. На этом настаивала моя наивная молодость, мое отчаянное желание жить. Теперь, когда это было решено, возникали следующие, более реальные в подобных нереальных обстоятельствах вопросы. Кто я? И как мне следует себя вести?

Попыталась прикинуть, в какое время мне приходилось изображать обморок на руках некоего Павла Яковлевича. Если Мария Дмитриева выглядит так же, как на фотографии в музее, то сейчас шло примерно шестое десятилетие XIX века. Оставалось определить год, но уже и по заданному периоду можно было воспроизводить свои знания истории, применяя их на практике. В это мгновение в мою голову будто запустили дым, выкурив все жужжащие мысли. Помню, как рассуждение, с которым я пыталась примирить свой разум, неожиданно подкосили своей невероятностью. Я вновь оказалась без чувств, на этот раз, кажется, уснув. Очнулась на жестком диване, окруженная мягкими подушками. Кто-то аккуратно прикладывал к моему лбу что-то холодное. Пахло цветами и свежестью. Я открыла глаза. Передо мной сидела женщина средних лет, одетая в закрытое платье с вертикальными полосками, подпоясанное у талии, платье с пышной длинной юбкой и длинными рукавами, суженными к запястьям, под горло торчал белый воротничок. Русые волосы женщины были плотно собраны назад в пучок. Лицо выглядело нервным, угловатым, большие голубые глаза смотрели грустно, устало и мудро, оттенок кожи был бледен, почти болезнен. Увидев, что я очнулась, она оживилась.

– Настя, как ты себя чувствуешь? – Обратилась она ко мне с заботливым упреком. Ее голос звучал естественной повелительной интонацией, так что я сразу ощутила, будто всю жизнь он командовал мной. – Мы вызывали врача. Разве позволительно, скажи на милость, выходить в такую погоду, да еще и в полдень, без головного убора?

– Простите, – вырвалось у меня тихо и пискляво.

– Mama, что за нападение? Милая кузина рассчитывала на прогулку в тени, – я повернула голову и увидела, что моей заступницей была Мария. Еще надо признаться, что многое из их слов я не понимала, потому что они говорили на французском языке. Мне казалось, что я тоже должна была говорить так, но они будто не замечали моей излишней русскоязычности. Должно быть, тот шепот помогает мне, подумала я, и тут же словила сильнейший синдром самозванца. Значит, я кузина. Надо же… От происходившего захватывало дух. Мое сердце вновь начало биться чаще, когда я поняла, где и когда нахожусь. Опять побоялась говорить, испугалась показать себя странной.

Мы находились на веранде. В распахнутом окне виден был поздний вечер. Пока я осматривалась, удалось еще раз взглянуть на Марию. Она преобразилась, нарядившись в шелковое вечернее платье, по-видимому, из тюля, украшенное золотистой вышивкой. Волосы ее волнами были уложены назад, некоторые пряди спадали на красивое лицо белоснежными локонами.