Ирина Михина – Виктор Виттельбрандт (страница 7)

План о похищении легендарной скрипки то и дело смешивался с сильнейшим впечатлением от произошедшего, в которое, по правде говоря, я все еще не могла поверить, ловя себя то и дело на мысли, что, должно быть, просто сплю. А вдруг я сошла с ума? Сижу тут в театре, разговариваю с Павлом Яковлевичем, а в палате плачет мама, причитая: «Горе-то какое!»

Все казалось невозможным, странным. Например, считалось, что мы ехали в городскую филармонию быстро. Екатерина Александровна даже пару раз жаловалась на излишне скорую езду, но когда я смотрела в окно, создавалось впечатление, что я плыву на лодке. Вокруг все изменилось. У выезда из главной площади вдруг выстроились огромные арочные ворота, увенчанные колесницей, запряженной тройкой коней. Исчезли торговые центры, вместо них развернулась площадь, с двух сторон которой располагались две высокие водонапорные башни готического стиля и церковь. По краям главной улицы стояли одноэтажные и иногда двухэтажные дома с надписями «Семья Морозовыхъ», «Магазинъ у Иванова». Тусклый свет фонарей освещал нам дорогу. И так тихо. Словно в городе отключили звук. Все казалось размеренным, степенным, торжественным.

Пока я подводила итоги приключившемуся со мной дню, на сцене начался концерт. Даже здесь, на стуле зрителя, чувствовала себя особенно. Полумрак лоджии, горделивая осанка Павла Яковлевича с чуть заметным, смягчавшем его манеру держаться, смущением. Фраки, платья, шляпки: эстетика, с которой пестрил внешний облик зрителей – все это напоминало мне карнавал и где-то далеко, наверное на самом верху, был образ молодого парня, шившего в это время туфли для этих блестящих дам – красота, цена которой казалась жестокой.

Играл оркестр. Прозвучало уже несколько мелодий. Особенно завороженно смотрели на самых дальних рядах балкона. Некоторые лица мне удавалось разглядеть в бинокль. Это были в основном молодые люди, не отрывавшие взгляда от музыкантов. Как мало нужно было им, чтобы почувствовать всем сердцем. Одна из композиций длилась тридцать минут и все это время они, не отвлекаясь, вслушивались в нее. Мне было стыдно. Внешне я выглядела, как они, но сердце мое было испорчено бегущими короткими быстрыми кадрами, звуками. Я словно знала цвета, но не различала оттенков. Как я завидовала этим людям на задних рядах…

Подошло время выступления Марии. Она пела чудесно, голос ее, сильный и чистых, завораживал, но я вновь к стыду своему не понимала слов, только некоторые, и то, не была уверена. Ей дарили цветы, аплодисменты ей были самыми громкими. Программа подошла к концу. Вниманию публики оставалось последнее выступление. По толпе пронеслась волна шепота. Ожидали Виктора Виттельбрандта – звезду, и я ожидала сильнее всех, но когда его представили и аплодисменты сообщили, что скрипач появился перед зрителем, я не смогла даже взглянуть на сцену. В тишине, опустив глаза, смотрела на райских птичек своих серебристых туфель и застыла, то ли от ненависти, то ли от трусости.

Вокруг стало тихо. Я украдкой взглянула на Павла Яковлевича. Его глаза красиво блестели, выражение лица было неподвижно внимательно, он чуть подавал себя вперед, сцепив тонкие бледны пальцы на коленях. Он почувствовал мое внимание и пристально посмотрел в ответ. Я опустила глаза, и мне показалось, что он улыбнулся.

Вдруг что-то сбило меня с толку. Нахлынула холодной волной и начало вращать, захлестывая с головой и кружа. Музыка. Музыка, с появлением которой больше ничего не существовало. Павел Яковлевич и я забыли друг о друге. Я забыла о том, что такое скрипка, кто такой Виктор Виттельбрандт. Я смотрела на сцену и чувствовала. Источник этого всепоглощающего потока заставлял ощущать волнение, счастье, ужас, возбуждение. Он играл нервно, страстно. Андрей Михайлович, играя в тот день у могилы Виттельбрандта, был поглощен этой скрипкой, сам Виттельбрандт вступал в схватку с ней. На сцене происходили борьба, примирение и снова борьба, отчуждение и страдание, соединение и счастье. Он был инструментом для воспроизведения нот, собравшихся перед ним в этом зале. Играли наши души. В плену у страсти. Я не могла сопротивляться восхищению им, но вдруг мои уши оглушил громкий протяжный крик, стон, раздавшийся на весь зал, будто кто-то мучился от боли. Я закрыла уши ладонями. Павел Яковлевич удивленно взглянул на меня и спросил, в чем дело. Никто больше не слышал крика. Я улыбнулась, сделав вид, что все в порядке, но этот вопль, из ниоткуда, слышался до завершения всего выступления.

И вот Виктор Виттельбрандт, сам Виктор Виттельврандт стоял на авансцене и кланялся нам. Зал, полный безмолвного благоговения, взорвался овациями. Музыкант выглядел так, словно сутками таскал тяжелые грузы, но был счастлив, словно эти грузы доставляли ему несравненное удовольствие.

Вечер завершился поздно ночью. Я отрепетировала на Павле Яковлевиче процесс разделения своих впечатлений и рискнула отправиться с ними к Марии. Мне удалось найти ее раньше остальных. Она только собиралась направиться встречать нас из лоджии, но я опередила ее.

– Ты прекрасна! – Воскликнула я.

Она смеялась моему настроению и с благодарностью обняла меня.

– Но Виктор Виттельбрандт… – Продолжила я.

– Он гений, – заключила Мария.

– Ты не слышала, что кто-то кричал во время его выступления?

– Во время выступления? Нет…

– Видимо, показалось, – я сделала вид, что не придаю этому значения, хотя услышанное сильно напугало меня. – Как бы мне хотелось познакомиться с ним до отъезда. Я буду рассказывать о нем всем, кого знаю.

– Возможно, что тебе придется когда-нибудь жить здесь и видеть наши выступления с постоянной периодичностью, – хитро заметила Мария. – Кто знает, что ты скажешь тогда?

– Маша, что еще я могу сказать?

– А вот и он! – Воскликнула Мария, указывая мне на спускавшегося по широкой лестнице Виттельбрандта. Я замерла от ужаса, поймав на себе его пристальный холодный взгляд. Сейчас, вспоминая нашу первую с ним встречу, мне кажется, что он выглядел странно: растрепанные волосы, распахнутая до пояса белая рубашка, мокрый и красный, он выглядел не то, что отличаясь от остальных, а даже вовсе неприлично, и показался мне совершенством. К стыду я поймала себя на этой мысли и тут же, осудив себя, приняла невозмутимый вид.

– Виктор! – Окликнула его Мария, и в знак приветствия он быстро кивнул нам. Я ответила улыбкой, когда он подошел ближе. – Позволь представить тебе княжну Анастасию Леонидовну Ладыженскую – мою двоюродную кузину, приехавшую к нам в гости из Петербурга.

В тот момент я многое узнала о себе и, по видимому, была больше рада этому, чем Виктор Виттельбрандт.

– Благодарю, – ответил он сдержанно, но учтиво. – Виктор Виттельбрандт – музыкант.

– Ваше выступление было неподражаемо, – отвечала я, изображая признание. – Вас даже не сбил крик, который я слышала из зала. Должно быть, кто-то сошел с ума от счастья слышать вашу музыку.

– Крик? – Удивленно переспросила Мария, смотря на Виктора. Он смотрел на меня пристально, взгляд его стал злым и мрачным.

– Вы надолго к нам из столицы? – Спросил он.

– Надеемся, что да, – хитро улыбнулась Мария. Виктор, словно очнувшись, отвел взгляд и нервно улыбнулся.

Я не могла ответить на его вопрос, потому что не знала ответа.

– До конца октября, – извиняясь, сказала за меня Мария, видимо решив, что ее странные намеки на замужество надоели мне.

Узнав об этом, меня будто прострелило. Я посмотрела на них полными испуга глазами.

– Что с вами? – Спросил Виктор на этот раз действительно заинтересованно.

– А сколько осталось до конца октября? – Спросила я в волнении.

– Дайте подумать, – отвечал Виктор. – Сегодня, кажется, двадцатое августа?

– Так и есть. Двадцатое августа, – живо поддержала его Мария. – 1867 года.

– Семьдесят один день. Приблизительно семьдесят один... Если считать сегодняшнее число и если предполагать, что вы уедете ровно к концу октября.

И это вместо обещанного года! Что будет после моего отъезда? Мне придется продолжать жить в этом времени, пока не пройдет год.

– Вы считаете дни до отъезда? – Спросил Виктор, наблюдая за мной с насмешливой внимательностью.

– Виктор, – упрекнула его Мария.

– Нет, – я очнулась от внезапной новости и теперь пыталась оправдать себя. – Я просто… Мне просто стало любопытно.

– Что именно? – Спросил он. Я не знала, чем именно обидела великого скрипача, но каждое его слово теперь было пропитано ядом. Мгновенно он перестал быть учтиво холоден и теперь будто желал, чтобы я сказала какую-нибудь глупость.

– Сколько осталось дней до октября, – выдала я, и он в негодовании посмотрел на Марию.

– Любопытно, – он снисходительно улыбнулся.

– Мы так редко замечаем детали, – светло улыбалась в ответ Мария. – Например, сколько ступенек на лестнице, сколько шагов от одной комнаты до другой, сколько дней от августа до октября.

– Да, но число дней в данном случае постоянно. Что толку от раза к разу считать их? – Заметил Виктор, бросая на меня испытывающий взгляд.

– Во времени нет ничего постоянного, – опять выдала я. Мария удивилась и добродушно рассмеялась, словно от умиления. Взгляд Виктора стал туманен.

– В этом определенно что-то есть, – вновь заступалась за меня Мария. Я ругала себя за сказанную чушь. Много раз, представляя встречу с Виктором Виттельбрандтом, в своих выдумках я была холодна и надменна, а вышло все совсем наоборот.