Ирина Михина – Виктор Виттельбрандт (страница 8)

– Виктор, – обратилась Мария. – Ты будешь завтра у нас?

– Я имел честь быть приглашенным.

– Чудесно. Мне бы очень хотелось, чтобы Анастасия еще раз услышала, как ты играешь.

– Благодарю.

Наверное, тогда мое лицо горело со стыда, подписав свой приговор глупой натянутой улыбкой. Он ушел. Я осталась стоять в центре самобичевания. До октября 1867 года оставался приблизительно семьдесят один день.

Одну скрипку на другую

Прошла неделя. Если мое путешествие во времени было лишь сном, то вот уже семь ночей подряд я видела сны во сне. Мне снился Виктор Виттельбрандт. Он спускался по лестнице, смеясь, и глаза его особенно отчетливо виделись среди туманных силуэтов сновидений.

– Любопытно, – говорил он, впиваясь в меня глазами с миндалевидными зрачками, и изо рта его высовывался змеиный язык.

Я проснулась, вскочила, и сидя на постели огляделась вокруг. Было утро: все та же обстановка дворянского дома, 1867 год никуда не делся, на часах десятый час и кто-то разговаривал за дверью.

– Мария, не нужно будить ее. Она еще больна.

– Mama, она здорова.

– Пусть ждет. Никто не говорил ему, что он вхож в наш дом. Я не выгнала этого проходимца только по твоей милости.

– Но мама. Я иду.

– Маша, это неприлично. Когда человек неглиже…

В дверь постучали.

– Войдите, – ответила я.

В комнату вошла улыбающаяся Мария. За ней следовала Екатерина Александровна, гневно сверкая глазами.

– Она уже не спит, мама.

– Твои выходки обернутся бедой, дорогая. Отныне я запрещаю этому человеку появляться в своем доме, и если бы не обещанное, я бы привела свое решение в действие немедленно.

– Хорошо. Мы обещаем, что этот визит последний, – Мария виновато взглянула на Екатерину Александровну. – Настя, подтверди мои слова.

– Чей визит?

– Одевайся и спускайся. Жду тебя внизу, – довольно ответила Мария.

Я немедленно приступила к сборам. Как бы роскошь не восхищала, огромным минусом, по сравнению с жизнью моего «родного века», были здешние удобства. Красиво украшенные, среди шикарной обстановки, стоя у большого зеркала в серебристой оправе, кувшины и тазы оставались кувшинами и тазами.

Провозившись не меньше часа, я спустилась на первый этаж, почему-то решив, что местом встречи была гостиная. По пути насчитала шестнадцать ступенек. Предположения оказались верны – в гостиной громко разговаривала Мария. Она весело беседовала с кем-то. Прислушавшись, в голосе собеседника я узнала Виктора Виттельбрандта. Сердце сильно забилось в груди. Растеряться и вновь проиграть, хотя бы даже просто в разговоре с этим ядовитым ящером, казалось недопустимым. Ради Марии. От превосходства над Виктором Виттельбрантом зависела ее жизнь. Да и моя тоже. Устранение скрипки этого проклятого музыканта было главной целью всего путешествия во времени, в реальность которого я и верила-то только потому, что по ту сторону веры в чудо меня терпеливо поджидала смерть. Взглянув в зеркало и убедившись, что выгляжу невозмутимо, я вошла в гостиную, ощущая себя в поле зрения врага.

– Доброе утро, – сказала я, сделав вид, что присутствие Виктора меня удивило. В ответ он встал и медленно поклонился. Такое поведение сильно отличалось от того, что я имела несчастье наблюдать в филармонии. Всем своим внешним видом музыкант теперь излучал дружелюбие, уважение. И все-таки в поклоне, в коротком взгляде его считывалась легкая насмешка. Причиной мог быть только наш состоявшийся после концерта диалог. Я смотрела Виктору прямо в глаза и вдруг поймала себя на странном предположении. Вдруг дело не во мне или в конкретной ситуации. Просто этот человек смеялся над всем миром. Стараясь притвориться, он все же полностью не мог скрыть своего отношения к простым смертным. Не по чину или богатству он определял их – нет, напротив. Мерилом социальной лестницы Виктора Виттельбрандта было одно только искусство. Превознося свой талант, он смеялся над бездарным обществом и, как итог, над всеми нами.

– Я удивил вас своим визитом? – спросил меня Виктор.

– Вовсе нет, – ответила я, наблюдая, как на его лице появляется широкая довольная улыбка.

«Чему ты радуешься с такой-то фамилией?» - подумала я.

– Мария, а вы? – спросил он.

– А меня, признаюсь, твой визит удивил, – отвечала Мария. – Ты никогда не заходил к нам прежде вот так вот… без повода.

Я только теперь заметила, как запросто она обращалась к нему на «ты», хотя он говорил ей «вы». Со стороны это выглядело странно, и если бы не добрый нрав Марии, я бы решила, что она считает Виктора значительно ниже себя по положению, хотя и называет гением.

В гостиную вошла молодая служанка. Виктор встал, поклонился ей, я машинально подскочила вместе с ним и сделала то же самое. Девушка покраснела и скомкано сообщила, что меня хочет видеть Екатерина Александровна. «Нужно примерить туфли».

– Ступай скорее, – поторопила меня Мария. – Мне любопытно, что ты скажешь.

– Извините меня, – обратилась я к Виктору.

– Все в порядке, – ответил он, как мне показалось растерянно. Его глаза приняли выражение задумчивости.

Я вышла из гостиной. Служанку звали Варя. Она, молча, вела меня за собой. Смотря на подол ее белого платья, я вдруг вспомнила, как Виктор вскочил со своего места при виде этой девушки, почти также, как когда в комнату вошла я. Но я была племянницей хозяйки, княжной, а она служанкой. Такая ситуация показалась мне странной.

В том, что туфли понравились мне, долго пришлось убеждать Екатерину Александровну, которой туфли не понравились. Она негодовала и почти гневалась, удивляясь, что мой вкус не совпадал с ее.

– Не нужно скромничать, Анастасия. Я хочу, чтобы наш подарок был тебе по душе.

– Эти туфли чудесные, – уверяла я.

– Есть ли у нее глаза, Варвара? – обращалась она к служанке. В ответ Варя молчала.

– Уверяю вас, мне нравится, – улыбалась я. В болезни меня злила любая мелочь, теперь же даже тяжелый характер Екатерины Александровны казался забавным.

– Воля Божья.

На этом церемония туфельных смотрин кончилась. Я направилась обратно в гостиную. Мария и Виктор по-прежнему были там.

– Настасья! – позвала Мария, только я успела войти. – Виктор утверждает, что гений не имеет ни отца, ни матери, и не имеет права обременять себя детьми.

– Я не говорю, что гений, – смеясь, поправлял ее Виктор. – Просто считаю, что искусство необходимо посвящать жизни. Любя музыку, надобно любить только ее и никого, ничего больше.

– Самоотверженно. Не правда ли? – мпросила меня Мария.

– Да вы язычник, – съязвила я.

– Возможно, – отвечал Виктор. – Тот, кто служит музыке, возвышается над людьми. Ему нет среди них места. Он должен избегать всего, что может обременить и сковать руки, которыми он творит. Если женщина решается стать спутницей служителя искусства, она должна быть готова всегда быть второй после главного.

Я задумалась.

– Следовательно, – восторженно обращалась Мария к Виктору, – вы женитесь только на той, кто согласиться быть у вас второй после скрипки?

– После музыки, – поправил он ее.

– Таких женщин не существует, - смеялась Мария. – Не в нашей губернии.

– А как вы определяете, что служите искусству? – осторожно задала я вопрос. – Ведь можно научиться рисовать, изображать на картинах ангелов, а в оставшееся время грешить, называть пороки источником вдохновения, а себя язычником.

– Настя, – предупредительно шепнула Мария.

– Пожалуйста, продолжайте, – Виктор ядовито улыбнулся, скаля белые зубы, точно в одном из моих снов. Еще немного и, казалось, должен был показаться змеиный язык.

– Я не имела в виду вас, Виктор. Думаю, что любовь к человеку – высшая форма искусства и, по-моему, без нее все остальное бессмысленно.

– Вы имеете право думать, – тяжело вздохнул Виктор. – Уже второй час. Я совсем забыл о времени… К сожалению, мне пора. Мария Константиновна, Анастасия, вынужден откланяться. Буду с нетерпением ждать сегодняшнего вечера.

– Виктор, мы обидели тебя, – с досадой протянула Мария. – Прости нас…

– Это я задела вас, – не без скрытого удовольствия отвечала я.

– Что вы? Ваши слова показались мне любопытными. Мы обязательно продолжим наш спор сегодня. Но я, право, тороплюсь и совсем забыл…

Он встал со своего места. Мария, удивленная и огорченная, поспешила проводить гостя. Я заметила, что все это время рядом с Виктором был бардовый скрипичный футляр, а в нем, скорее всего, та самая скрипка.

– Интересуетесь музыкальными инструментами? – вдруг спросил он, заметив мой пристальный, заинтересованный взгляд.

– Да. Я…

– Уверен, что такого инструмента вы еще не встречали. Сегодня у вас будет возможность познакомиться с ним ближе, – поспешно перебил он. На мгновение наши взгляды встретились, я взглянула в его глаза и содрогнулась от ярости, которой они были полны. – Прощайте.

Виктор вылетел из комнаты. Мария поспешила за ним, обернувшись на меня по дороге и как бы говоря глазами: «Я не знаю, что с ним». Действительно. В нем было столько нестабильности, крайности: почти до помешательства. Это свойственно некоторым творческим людям. Вспоминая Андрея Михайловича или даже Колю, я нашла что-то общее между ними и Виктором. Что-то не от мира сего, юродивое, «припадошное», как говорила моя бабушка. Совсем тонкое сходство, потому что если поведение Виктора и было чертой определенного творческого типа людей, то он был одним из самых ярких его представителей. Крайность была даже в том, как он уходил. «Прощайте» и никогда никакой надежды увидеться вновь.