Ирина Михина – Виктор Виттельбрандт (страница 3)
– Большая. Это все равно не имеет никакого значения. После смерти Виктора Виттельбрандта все здания и земли усадьбы приватизировали Советы. Вначале там был дом культуру, потом и до сих пор – санаторий.
– И ты ничего мне не сказал.
– Не хотел тревожит. Ты нервная. Но то, что следует ехать к Дарье Васильевне, и то, что скрипка может находиться где-то в вашей семье – все это я знал по информации в документах о продаже усадьбы.
Мы проехали высокие холмы из песка. После долго мелькали поля, огороженные посадками тополей и берез, редкие домики с надписями «Кабачки. 250», «Морковь. 100». За табличкой «Ямская степь» подул сильный ветер. Небо затянулось тучами. Начался дождь такой силы, что, казалось, машину Коли вот-вот унесет, но «семерка», смахивая с лобового стекла скрипевшими дворниками мутные потоки воды, уверенно плыла под ударами хлыставшего ливня. Все было сплошь белым. Лужи набрасывались на нас, вылетая из-под колес встречных машин. Так продолжалось еще несколько километров. Вдруг тучи растаяли изнутри, открыли пропитанные солнечным светом белоснежные облака. Под еще темным небом справа сияло ярко-желтое поле подсолнухов. А слева, под отвесным склоном, стояли тонкие голые стволы сосен с пышной кроной у самых верхушек. На уровне глаз деревья эти напоминали коричные палочки. Впереди показалась табличка «Лебединая песня». Так назывались село и санаторий.
Благодаря частым указателям, найти усадьбу не составило большого труда. Когда мы приехали, справа открылся сверкавший на солнце пруд с четырьмя белопарусными яликами. Вдали виднелась двухэтажная церковь, сад и роща, соединенные в обширный парк с цветущими аллеями и живописными павильонами. Взяв футляр со скрипкой и коробку с нотами, мы направились к воротам. Шли молча: я в эстетическом восхищении, Коля в исследовательском предвкушении, но оба мы сошлись в чувствах, когда увидели белокаменный двухэтажный дворец.
– Так, – оглядываясь, сказал Коля, – теперь нам надо бы войти.
– Надо бы.
По ступенькам к двери я поднималась с тяжелым сердцем. Вдруг представилось, как расставался Вячеслав Стражнин с этими местами и как сильно любил он Марию, если ее предсмертное желание было дороже такой роскоши.
Внутри дворца, у входа, располагалась проходная. Там сидела тучная женщина с презрительным взглядом. Она медленно и внимательно посмотрела на нас, состроила кислую гримасу и с чувством нараставшего раздражения спросила: «Куда это?»
– Мы исследователи биографии Виктора Виттельбрандта, – ответил Коля.
– Откуда?
– Из научно-исследовательского института «Клио».
– Зачем?
– Исследуем биографию Виктора Виттельбрандта.
– И что?
– Нам нужно встретиться с тем, кто может провести экскурсию.
– Звоните по телефону.
– Мы приехали к вам впервые. Издалека.
– Чем я могу помочь?
– Позовите заведующего музеем или направьте нас к нему.
– У нас нет заведующего.
– А кто может помочь?
– Я ничем вам не могу помочь. Я вахтерша. Конкретно кто-то нужен – звоните по телефону.
Но никаких телефонных номеров мы не знали, разговор продолжался долго, и я, тяжело вздохнув, упала в обморок.***Очнулась тут же, в коридоре. Рядом стояла вахтерша, Коля, пожилой мужчина в белом халате держал в руках вату, пахнувшую нашатырем. Компанию возглавлял молодой человек в белой рубашке и черных брюках. – Мы из научно-исследовательского института «Клио», – объяснял Коля молодому человеку в белой рубашке и черных брюках. Тот с недоверием посмотрел на меня. Я попыталась улыбнуться.– Андрей Михайлович, их интересовал музей. Я сказала, чтобы звонили, – обращалась вахтерша все к тому же молодому человеку.
– Кому звонили? – осторожно спросил Андрей Михайлович.
– Чем я могла им помочь? – игнорировала вопрос вахтерша. – Они просили направить их к заведующему.
– Направили бы ко мне.
– Но вы ведь не заведующий.
– Заведующего у нас нет.
– Прошу прощения, – вмешалась я, – кто же сможет нам помочь? Мы так долго ехали и, как видите, жара сумасшедшая. Я
– Да, – перебил Андрей Михайлович, – жара ужасная. Меня зовут Андрей Михайлович. Я не заведующий, потому что заведующего у нас нет. Мы подчиняемся частично местной администрации, частично центральной больнице. Пока что, скажем так, у нас на местах власть меняется и главный тот, кто не успел уйти на больничный.
– Нам бы кого-то по истории, – волнуясь, вмешался Коля, все это время молчавший и безутешным взглядом смотревший то на меня, боясь ухудшений, то на Андрея Михайловича, боясь, что тот не поможет Коле с его скрипкой Виктора Виттельбрандта.
– Я экскурсовод, – сообщил Андрей Михайлович. Коля мгновенно растворился в любви к нему и защебетал.
– Прошу вас! Это дело чрезвычайной важности. Совсем недавно в городском архиве были найдены уникальные документы, проливающие свет на судьбу знаменитого скрипача конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века, нашего земляка, прославившего
Коля Тишин сам собой представляет редкое ископаемое. Если бы ему предложили отдать все значимые события будущего планеты Земля, чтобы пролить свет на все волновавшие Колю загадки прошлого – по одному событию за загадку – то история человечества прервалась бы на том самом моменте, когда Коле предложили эту сделку, потому что в будущем просто кончились бы события.
Речь Коли, адресованная Андрею Михайловичу, сбила неподготовленный разум экскурсовода с ног.
– Прошу, - поспешил прекратить Колин монолог Андрей Михайлович, боясь нового залпа причин и следствий.
Коля схватил меня под руку и с видом наигранной деликатности потащил за собой, как флаг грядущей исторической истины. Я приняла помощь безропотно. Понимая, что сопротивляться бесполезно и даже опасно. Если бы мой смертный час настал в тот самый миг, он бы не решился перешагнуть через Колю и подождал.
Представившись сотрудниками городского научно-исследовательского института, мы ожидали, что скажет экскурсовод.
– Может быть, начнем с небольшой экскурсии? – предложил Андрей Михайлович. Мы охотно согласились.
Усадьба принадлежала не Вячеславу Стражнину, как изначально предполагали я и Коля, а моей далекой прабабушке Марии Дмитриевой. В конце XVIII столетия дедушка Марии, князь Лев Васильевич Дмитриев получил эту усадьбу от императора Петра I за верную службу, оставил столичное общество и отправился жить в деревню. Отец Марии, Константин Львович Дмитриев, был губернским предводителем дворянства, возглавлял аппарат уездных чиновников и близко дружил с губернатором Аркадием Ивановичей Невелидовым. Невелидов даже стал крестным отцом Марии.
Коля слушал с трепетом, все более оживляясь. Андрей Михайлович рассказывал увлеченно, вдохновляясь интересом слушателей. Он показывал нам старинные фотографии семьи Дмитриевых. Мария была миловидной девушкой, улыбчивой, с живым, веселым взглядом.
– Мария Константиновна Дмитриева – это будущая жена Вячеслава Евгеньевича Стражнина? – спросил Коля, как бы вдруг.
– Именно, – подтвердил Андрей Михайлович. – Ее ждала печальная судьба. Мария вышла замуж, родила ребенка – здорового мальчика, будущего князя Михаила Стражнина, открывшего конный завод в Алексеевке. Перенесла беременность тяжело, так что вовсе подорвала здоровье и, как известно, умерла вскоре после рождения Миши от обычной простуды. Вячеслав Евгеньевич не мог смириться с утратой, все здесь напоминало ему о боли, о смерти. Он продал усадьбу жены Виктору Виттельбрандту и уехал с сыном в Петербург. Оттуда на родину матери Миша вернется только спустя двадцать лет, но уже как совладелец завода. Здесь Михаил Вячеславович Стражнин почти никогда не был, проводя большую часть жизни в городе. После революции история семейства Стражниных нам не известна. – Андрей Михайлович продолжил после нескольких секунд задумчивой паузы, как бы улавливая потерянную нить повествования. – Но вас, насколько я понял, интересует Виктор Виттельбрандт.
– Да! – вдруг с энтузиазмом заговорила я, сама удивившись своему восклицанию.
– Это почти совсем отдельная история. Пройдемте в соседний зал.
Мы вошли в широкую спальню с высоким прямым потолком, обрамленным золотистым карнизом. С гармоничной искусностью стояла мебель: круглый столик с тремя стульями, диван, две тумбы с желтыми абажурами, камин. Белоснежные стены разделяли пилястры. Две двери комнаты венчала позолоченная лепнина витиеватых узоров.
На одной из стен висел вертикальный миниатюрный портрет мужчины. Он был молод, на вид лет тридцати. Большие зеленых глаза смотрели прямо и смело. Темны густые волосы, кучерявые, слегка непослушные. Тонкое лицо подчеркивали бледные скулы. На нем застыла дерзкая, насмешливая улыбка. Сплошные противоречия в оттенках и характере портрета. Он утончен, хотя и крепко сложен; насмешлив, горд и даже надменен, но словно полон благородного отчаяния, вызывавшего к себе симпатию, если не влюбленность.
– Потрет Виктора Виттельбрандта, написанный рукой Константина Рутовского, его друга и поклонника, – торжественно объявил Андрей Михайлович.
– Да, – с восхищением вторил ему Коля, – я уже встречал этот портрет.
Из нашей компании я одна видела Виктора Виттельбрандта впервые. При взгляде на него сердце горько сжалось от обиды. Он прожил полную событий жизнь, оставшись в памяти людей знаменитым музыкантом. Его портрет висит в прекрасной дворцовой зале – в зале когда-то его дворца... Он высокомерен, полон уверенности, тщеславия, распаленного чередой преданных поклонников и поклонниц. В этот самый миг, когда его увековечил Рутовский, он, наверное, и не вспоминал о бедной Машеньке Дмитриевой-Стражниной. С таким ли лицом он получал этот дворец, веря в то, что скрипка действительно стоит целой фамильной усадьбы?