Ирина Михина – Виктор Виттельбрандт (страница 11)

– Это свойственно людям его натуры, – нежно заметила Кристина, погружаясь в задумчивость.

– Я была у себя, – пояснила я. – Виктор, кажется, говорил, что ему нужно на воздух.

– Погода ведь чудесная! – Оживилась Кристина. – Почему бы нам всем не пройтись?

– Кажется, там скоро будет дождь, – ответила я. В ответ губернаторская дочка с тревогой взглянула на окно. Она, видимо, думала, что ее возлюбленный захлебнется в каплях по дороге обратно. Сколько заботы было в ней, сколько искренности, нежности, пылкости. Я бы решила, что ее любовь способна побороть неравенство их общественного положения, если бы только не знала, что Кристина Невелидова, испытывавшая к Виктору богатейшую палитру чувств, могла убить того, кто посмеет забрать ее скрипача. Чем был для нее отличен Виктор Виттельбрандт от какого-нибудь крепостного? Разве что ценой. Смотря на нее и думая об этом, я видела не влюбленную девушку, а помещицу. Всеми силами она желала заполучить свой товар. Представляла, как дивно Виктор будет смотреться со своей скрипкой в ее гостиной, как будут приходить другие, чтобы она разрешила им посмотреть на него, как будут они завидовать ей.

Прошла примерно четверть часа. Виктора все не было. Он наверняка уже обнаружил подмену и сокрушался о потере источника своих удивительных способностей. Я еще не знала, в чем заключалась тайна скрипки, но мне уже было любопытно взглянуть, как для Виктора не важны успех и слава, как служить искусству, музыке,– единственная цель его жизни. Согласно легенде, лишив его скрипки, я освобождала его от ненавистной толпы, от славы, признания, их грязных денег и оставляла одну только музыку, а значит – была настоящей спасительницей для Виктора Виттельбрандта. Злорадно я представляла себе его благодарность.

Пока с упоением размышляла про себя, Мария оставила фортепиано, и все мы попытались примкнуть к кружку Екатерины Александровны. Ее спор с одним из гостей теперь превратился во всеобщую дискуссию.

Говорили о равенстве. Екатерина Александровна нападала на оппонента, считая равенство недопустимым. Оппонент – лысый мужчина с лорнетом защищал реформы, считая, что они необходимы и «их отсутствие сделало бы государство навечно диким». Присяжные разделились на две стороны: одни поддерживали Екатерину Александровну, другие – мужчину с лорнетом. Мы же – выходцы из-за фортепиано – кучкой стояли в стороне и прислушивались ради забавы. Только Павел Яковлевич оставался в растерянности. В обществе фортепиано он оказался из-за меня, но по возрасту и желанию вступить в дискуссию уже должен был стоять в числе серьезного общества Екатерины Александровны. То, как он конфузился, распаляло наш шутливый настрой.

– Знал я один случай, произошедший, если мне не изменяет память…примерно лет... или даже года… – Говорил мужчина с лорнетом. – Иначе говоря…

– Тимофей Григорьевич, прошу вас, ближе. Ближе к сути, – торопила его дама в синем платье. Как потом стало известно – это была жена Тимофея Григорьевича Друковцева, бывшего участника судебной комиссии.

– Ага! – Воскликнул Тимофей Григорьевич, волнуясь. – Ага… Так же… Что ж… Помню. Тогда приходилось слушать впервые дела и по крепостным. И было одно… Девка Дарья из Краснова села. Своевольная девка огрызнулась с барыней и та попросила сыновей своих «бить Дашку ремнями». Ну и… Что ж… Те по материному указу пошли, схватили, затащили, били, сколько сказано, а она возьми и помри. Дело понятное, но девке то только пятнадцатый год шел и подали письмо, прошение, чтобы судить барыню. Барыня знатная, даже и называть не буду фамилию. Послал двор прошение в Петербург. «Так и так – рассуди, Государь ты наш батюшка…», и на том забыли. И дело идет и ничего не делается – спокойно. А тут неожиданно пришел ответ, что девка самовольная, за строптивость отлуплена, а здоровьем слабым и Бог ее наказал. Барыню призвать к церковному покаянию. Только в чем оно, покаяние? В смертном грехе каяться и что сыновей своих к тому привела.

Он говорил неуверенно, боясь, очевидно, пылкого взгляда Екатерины Александровны. Она не гневалась, но смотрела пристально и строго.

– Что же она, по-вашему, должна была сделать? Откуда же она, по-вашему, знала, что девка эта умрет? Да и оттого ли умерла? – Задавала вопросы Екатерина Александровна, как бы всем.

– Ну, это, должно быть, было известно, – просто заметил Невелидов, стоявший все это время в стороне. Он защищал реформы.

– Хорошо. Оставим, – согласилась Екатерина Александровна. – Было известно, что от ударов она умерла. Но что было делать, если не наказать девку эту? А завтра она бы плюнула барыне в лицо, послезавтра от невежества своего нагрубила еще сильнее, а после сожгла бы дом вместе с хозяевами.

– Екатерина Александровна, – протяжно сказал Константин Львович, смеясь. – Ну, право, вы преувеличиваете.

– А иначе… Ой, батюшки! – Прервала свою речь Екатерина Александровна, смотря на двери в гостиную, в которых появился Виктор с чехлом в одной и скрипкой Марии в другой руке. Он был бледен и как будто взъерошен. Глаза его яростно сверкали сухим блеском. – Вот вам и аргумент. – Обратилась она к гостям и вновь удивленно взглянула на Виктора, которого, казалось, кто-то ударил по голове. – Где ты был, голубчик?

– Моя скрипка, – страшно спокойным голосом отвечал он. – Где она?

– Позвольте, – пожала плечами Екатерина Александровна. – Виктор, вы нас удивляете. А в руках у вас, позвольте спросить, что?

Мария участливо подошла к Виктору.

– Это моя скрипка, mama… Не понимаю.

– Где моя скрипка, господа? – вновь спросил Виктор.

– Перестаньте, Виктор, – махнула рукой Екатерина Александровна. – Откуда нам знать? Да вы не больны ли? Кстати, сейчас молодые люди часто болеют. Я заметила. И говорят, что из Франции…

– Как она оказалась у тебя? – Медленно говорила Мария. – Может, просто ты зашел не в ту комнату.

– Она была в моем чехле, – он странно посмотрел на Марию. – Твоя скрипка была в моем чехле. Где моя скрипка?! – Вырвался крик. Гримаса безумия исказила лицо Виктора. Мария вздрогнула и отпрянула назад. – Ее нигде нет! Я лично закрыл ее в своей комнате, а теперь ее нет!

– Немедленно прекратите! – Вскочила Екатерина Александровна, красная от гнева. – Или объясните нам толком, в чем дело, или убирайтесь вон!

– Она где-то здесь. Я слышу ее, – прошипел Виктор, странно улыбаясь. Бледный, он казавшийся почти полумертвым. Точно жизни ему придавала только пылавшая внутри ярость. – Кто-то… И он здесь. О, я знаю… Ты здесь… Утащил мою скрипку. Кто бы ты ни был, ты сильно пожалеешь, что не умер сегодня.

– Вы угрожаете? – Вскочила Екатерина Александровна. – Он угрожает. Немыслимо!

– Вы обвиняете нас в воровстве, Виктор, – твердо обратился Невелидов. – Вы забываетесь, какие люди стоят перед вами и один из них подарил вам эту скрипку. Требуйте ваши подарки в другом месте.

Эти слова произвели на Павла Яковлевича впечатление, и звук сдерживаемого им смеха послышался справа от меня. Виктор отреагировал на него, как кобра на добычу и молниеносно бросился на Павла Яковлевича.

– Негодяй! Ты побоялся, что я заберу у тебя выгодную партию! – Кричал он, удерживаемый Константином Львовичем и Невелидовым. Остальные отпрянули, не решаясь подходить ближе.

– Вон его! Вон! – Кричала Екатерина Александровна.

– Пустите! Пустите! – Кричал в ответ Виктор. Его недоверчиво отпустили. Он долго, с ненавистью поглядел на Павла Яковлевича. – Отдай.

– У меня нет вашей скрипки, Виктор. Я даже не мог бы отличить ее от любой другой. Я готов поклясться! – Петр Яковлевич выпрямился, вытянулся и вспыхнул. – Я не вор и если вы таким считаете меня, то выберите оружие!

– Только не это! Нет, – вмешалась Екатерина Александровна. – Не в моем доме. Убирайтесь, Виктор. Вы испортили нам праздник!

Виктор тяжело вздохнул. Выражение его лица оставалось упорно и ненавистно.

– Дуэль? – Усмехнулся он.

– Я к вашим услугам, – твердо отвечал ему Павел Яковлевич, задрав подбородок.

– Как вы можете? – Все повернули головы в мою сторону. Голос прозвучал резко и визгливо. Мое вмешательство было неожиданным. Я мигом почувствовала себя неловко и опустила глаза в пол.

– Ты еще куда? – Екатерина Александровна всплеснула руками. – Уведите, заберите этого мракобесия из моего дома.

– Виктор, я прошу вас не делать этого. Смерть человека, вина которого перед вами не доказана, будет навсегда пятном на вашей душе. – Смотря в пол, я чувствовала, как трепещет сердце Павла Яковлевича от счастья моего участия в нем.

– Мою душу украли, – снисходительно заметил Виктор. – Может быть, вы знаете, где она?

– Нет. Я не знаю. Но я знаю, что вы сегодня утром говорили нам, что для человека, служащего искусству, на первом месте всегда будет само это искусство. В вашем случае – музыка. Так зачем же вы, когда дело коснулось ваших личных интересов, опустились до низости выяснения отношений без суда и следствия. Стоит ли проповедовать высокие истины, когда готовы убивать людей ради скрипки?

– Ах, вот как, – прошипел он. – А вы, стало быть, хотели проучить меня?

– Еще немного, и вы начнете подозревать стулья в этой комнате, – отвечала я, заставив себя смотреть на него.

– Послушайте же, мои дорогие стулья, – он был ужасен. Безумное лицо, глаза, красные от ярости, дрожащие руки – мне было радостно, что мы были не одни. Случись это в другом месте, при менее благоприятных обстоятельствах, и я вполне могла бы быть убита. – Вы думаете, что своим поведением я обвиняю вас? О, нет… Я предупреждаю вас. Моя участь мне ясна, но вам не совладать с ней. Лучше вернуть скрипку мне сейчас же, чем остаться наедине с ужасом, который она в себе таит. – Он разразился истерическим смехом. – Вы украли у дьявола, господа! Его невесту!