Ирина Мартова – Я иду искать… (страница 9)
На Марусю накатил такой ужас, что она чуть не захлебнулась полившимися слезами. Трепеща от страха, отчаяния и стыда, девушка закрыла лицо ладошками и, задыхаясь от бьющих ее рыданий, все рассказала изумленному отцу. Все-все-все.
И о том, как заведующий первой терапией мучил ее своими придирками, и как Игорь пришел на помощь, и как она влюбилась, и как была счастлива с Игорем, и как совсем потеряла голову…
Павел Петрович молча слушал. Он ни разу не перебил дочь, не задал ни одного вопроса, не показал своей боли и расстройства. Когда она закончила, он неторопливо встал и безмолвно вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
Маруся, сморкаясь, сидела в гостиной, судорожно соображая, что же теперь будет. Все смешалось в ее голове. Любовь, отчаяние, горечь, муки совести, замешательство разрывали ее на части.
Маруся сжала виски руками, не понимая, что надо делать. Сбежать? Отравиться? Умолять? Забыть? Проклинать? Может быть, уехать навсегда из Москвы? Или срочно позвонить Игорю? Просить прощения у отца? А, может быть, спрятаться от всех на даче? Или сделать вид, что ничего не произошло?
Мысли метались в голове, кружились, толкались и теснились… Они раздирали ее сознание на сотни кусочков и не давали сосредоточиться на чем-то одном. Застонав, девушка завертела головой, стараясь как-то упорядочить и успокоить разбушевавшееся воображение.
Отец, немного поостыв и напившись успокоительных капель, минут через тридцать вернулся в гостиную, но не сел рядом с дочерью. Он ходил по комнате, словно задался целью измерить ее шагами во всех направлениях. Искоса поглядывал на заплаканную дочь, вздыхал и недоуменно покачивал головой, думая о чем-то совсем. Потом взял стул и, подвинув его к дивану, присел напротив Маруси.
– Ну?
– Что – ну? – дочь подняла на него воспаленные от слез глаза.
– Как же ты, дочка, до этого докатилась?
– Не знаю. Так получилось…
– И что теперь делать будешь?
– Не знаю, – она опустила голову.
Она молчала, молчал и отец. Он будто забыл на время о дочери, о ее слезах, сомнениях и страхах. Павел Петрович вдруг вспомнил себя в ее возрасте, свою страстную любовь к Кире и ужасное горе после ее гибели. Профессор похолодел, понимая, что сейчас своими же руками он должен отнять у Маруси любовь. Такую же, вероятно, сильную, какая случилась и у него самого.
– Папа, прости меня! Пожалуйста, прости, – Маруся, подняв голову, умоляюще сложила руки.
– Да я-то тут причем? Ты себя-то простишь?
– Папа, ты же понимаешь, я люблю его! Так сильно люблю!
– А он? Он тебя любит?
– Конечно! Тоже любит.
– Разве? А я вот думаю, ты, Маняша, заблуждаешься. Ты-то любишь, я в этом и не сомневаюсь, а он вряд ли.
– Нет, как ты можешь! Папа… Он любит! Ты просто его не знаешь!
– Помолчи, – отец жестко прервал ее суетливую попытку оправдать любимого. – Помолчи, дочка, наконец, и послушай. Просто послушай, не перебивай, мне и без того тяжело. Я – мужчина, и я знаю, как ведет себя настоящий мужик, если любит женщину. Быть мужчиной это не только брюки носить и бороду брить. Это нечто иное, – отец горько глянул на поникшую дочь. – Где он сейчас? А? Ну, где твой Игорь? Почему не с тобой? Почему не поговорил с женой, не остановил ее? Почему честно не признался, что любит тебя? А? Боится теплое и сытное местечко потерять? Боится остаться без протекции и защиты? Ничего не скажешь – хорошо устроился!
– Я не просила его об этом, – Маруся закрыла лицо руками.
– Настоящего мужчину и не нужно просить быть честным и порядочным, это у него в крови должно быть. Приличный и благородный человек никогда не поставит любимую девушку в неловкую постыдную ситуацию.
– Папа, перестань. Ну, пожалуйста, перестань! Ты говоришь о том, чего не понимаешь. Игорь не хотел разводиться, чтобы Ольгу Ивановну не обижать.
– Да ты что? Вот так молодец! Жену не хотел обижать, а на тебя, молодую влюбленную девчонку, наплевать? На твои чувства, твою душу, твои переживания? Главное, чтобы жена не обиделась? Вот так чудеса! Жену оберегает, а в постель к тебе ложится? – Отец вскочил и опять забегал по комнате. – Господи, Маняша, объясни мне, ради бога, как ты могла? Как ты докатилась до этого? Неужели я так плохо тебя воспитал, что ты не понимаешь главного?
– Чего главного? Папа, прошу тебя…
– Нет уж, теперь ты меня послушай. Во-первых, я больше вообще не хочу говорить об этом мужчине, потому что это вопрос его чести и совести, понятно?
– Да.
– А во-вторых, хочу спросить у тебя. Разве ты не понимаешь, что вступить в связь с женатым человеком это все равно что тайком брать деньги из чужого кошелька?
– Папа!
– Да-да-да. Это именно так! Ты же не стала бы таскать деньги из кошелька другой женщины, нет? Потому что это называется воровством, правильно? А почему же ты считаешь возможным любить женатого мужчину, принадлежащего чужой женщине? Это ведь тоже воровство. Самая обычная мерзкая кража!
– Ты не прав! Это все совсем не так. А как же любовь?
– Ты же не мошенница, доченька? Нет? Тогда зачем тебе чужое? Молодая, красивая, умная. Почему же так низко себя ценишь, почему так мало себя любишь? Краденным нельзя довольствоваться. Ворованное всегда останется ворованным, как его ни назови. Всегда будет незаконным. А любовь, Маруся, не должна быть постыдной, похищенной, бесчестной. Ею надо гордиться. Пойми это, ведь у тебя одна жизнь.
Маруся, не отвечая, упала лицом в подушку и завыла в голос то ли от горя, то ли от стыда, то ли еще от чего-то, что жжет сильнее огня, рвет сердце и гложет душу.
Отец, прикусив губы, постоял над ней, но так ничего и не сказал в утешение, не обнял, не приласкал. Сцепив зубы, он молчал, понимая, что такое потрясение нужно просто пережить, перетерпеть, перемолоть внутри себя, перебороть, сжав кулаки. И никакие слова здесь не помогут, не смягчат утрату, не облегчат душу.
Ночь, казалось, длилась вечно. Рассвет облегчения не принес.
Маруся сначала молчала, отвернувшись к стене, потом заметалась в жару. А через три дня встала, умылась ледяной водой, выпила крепкого чаю.
– Вот и все. Закончилась любовь, – сказала она бесцветным хриплым голосом, поглядев на себя в зеркало.
Маруся уволилась из больницы и на две недели уехала за город, предпочитая в одиночестве пострадать, порыдать, поскулить, постонать. Ей просто надо было как-то пережить свое горе. Нужно было как-то скрепиться, собраться с духом и привести в порядок мысли, чувства и дела.
Марусе пришлось туго. Но она безжалостно боролась сама с собой, жестко подавляя вспышки чувств, отголоски эмоций, остатки слез.
Она запретила подругам приезжать. Одна бродила по лесу, плакала, обнимая стволы берез и рябин. Понимая, что невозможно за такое короткое время разлюбить человека, она все же дала себе слово и мучительно выдерживала все душевные терзания.
Ей, конечно, снилось, что Игорь ищет ее, зовет, бежит навстречу… Просыпаясь, она надеялась, что он позвонит, найдет ее, приедет, обнимет.
Закутавшись в плед, Маруся подолгу стояла у окна, глядя на дорогу. Ждала… Ждала, даже себе не признаваясь в этом…
Игорь так и не приехал. Не позвонил. Не искал ее. Не пытался объясниться. После разговора с женой, мужчина, очевидно, сделал выбор. Он исчез из жизни Маруси так же внезапно, как и появился.
Не сразу, но Маруся немного успокоилась. От переживаний она побледнела, похудела, осунулась.
Говорят, если горе нас не убивает, то, несомненно, делает сильнее.
Маруся стала сильнее.
Глава 6
Во второй половине сентября осень резко вспомнила о своих обязанностях. Спохватилась, заторопилась и кинулась изо всех сил наверстывать упущенное.
Все вокруг нахмурилось, потемнело. Небо вдруг пошло рваными, словно старая холстина, серыми облаками. Утренний туман уже не таял, а повисал густыми клочьями в низинах. Пришла пора мелких колючих дождей, которые лили целыми сутками и быстро превращали яркую летнюю зелень в поникшую, желтеющую массу.
Промокшие улицы наполнились разноцветными зонтами, слегка разбавляющими тусклую осеннюю картинку.
Московская осень, монотонная, сырая и поспешная, как ни странно, принесла с собой глубокое умиротворение, грустное очарование и странную безмятежность, которые, всему наперекор, подарили жителям необъяснимую гармонию настроения, погоды и робких, еще невнятных, надежд.
Московская осень – это всегда предчувствие грядущих перемен. Ведь мы вечно что-то себе придумываем, на что-то надеемся и чего-то ждем то в преддверии «бабьего» лета, то в ожидании первых морозов, то в неизбежном приближении нового года.
Дождливым утром четырнадцатого сентября первая группа медиков отправилась на диспансеризацию в Тверскую область. Как и планировалось, в составе объединенной команды находились терапевт, кардиолог, врач УЗИ, офтальмолог и отоларинголог.
Ехали долго, нудно и тряско.
До Твери дорога катилась ровной и широкой полосой, а как только съехали с областной трассы и очутились в отдаленных районах, дорога превратилась в скачки с препятствиями.
Маруся и представить не могла, что где-то, в трех-четырех часах от столицы, еще есть такие глухие места, где брошенные дома смотрят на мир заколоченными окнами, где нет дорог, школ и магазинов, а вместо асфальта – жирное месиво, чавкающее и чмокающее под ногами.
Глядя за окно, она вспомнила, как отец, смеясь, говорил, что за МКАДом жизни нет, и удивленно качала головой, понимая истинность этой шутки.