Ирина Мартова – Я иду искать… (страница 8)
– У нас все одинаковое, понимаете? Все-все-все! И мысли, и чувства, и желания. Мы сопредельные люди!
– Что? Я вроде не дура, но не понимаю этой твоей витиеватости, – отложив в сторону книгу, сердито хмурилась Зинка. – Как это – сопредельные? Что это значит? Ты мне на простом русском языке объясни.
– Да что ж тут не понять? – Маруся удивленно разводила руками. – Сопредельные чувства или люди – это близкие, родственные, задушевные, максимально приближенные, понимаешь?
– Где ты набралась этой гадости? Кто тебя этому учит? Так и скажи – похожие, свойские, любовные… – тонкая филологическая натура Зины возмущенно кипела, и она нервно оборачивалась к молчащей Римме. – А ты-то чего молчишь? Нравится тебе эта Маруськина высокопарность?
– Да какая разница, как сказать? – Римма цинично поджимала губы. – Главное не в словах, а в постели. А Маньке, видно, в постели все нравится, вот тебе и сопредельность!
– Фу, бесстыдство какое, – Маруся раздосадовано швыряла в подругу салфеткой. – До чего ты, Римка, циничная и пошлая!
– Зато, в отличие от тебя, называю вещи своими именами, – Римма от души потешалась над смущением подруги. – И не юлю, и не краснею по мелочам.
Маруся ожесточенно спорила с ними, но наедине с собой не кривила душой, и отлично понимала, почему ее так тянуло к Игорю: он оказался замечательным другом, собеседником и, конечно, любовником. Нежный, страстный и чувственный, мужчина не только сам таял от любви, но сумел и Марусю, до тех пор казавшуюся всем снежной королевой, утопить в своей горячей страсти. Девушку теперь так тянуло к Игорю, что порою она боялась задохнуться от силы своей любви, одержимости и пылкости.
Но недолго сказка сказывалась…
Они встретились случайно, но, как известно, ничего случайного в жизни не бывает.
И казалось до поры до времени, что нет в мире силы, способной разлучить этих двоих. Но это только казалось, потому что против одной силы всегда найдется другая сила. Против силы любви всегда найдется сила долга, обязанностей и общественного мнения.
Много в мире незримых причин, которые могут подтачивать любовь, подрывать ее, разрушать. Если любовь ничем, кроме страсти, не подпитывается, она мгновенно вспыхивает, горит ярко, но быстро гаснет.
Два года пролетели как один день. Игорь и Маруся любовь свою берегли, конспирацию соблюдали, встречались в старой квартире мужчины, где давно уже никто не жил. На работе никогда не оставались одни, и позволяли себе расслабиться только когда уезжали из города. Это случалось редко, но иногда выездные конференции, симпозиумы и другие профессиональные мероприятия их спасали.
Но старая истина о том, что нет ничего тайного, что не стало бы явным, не подвела и на этот раз.
Все закончилось темным мартовским вечером. Министерство здравоохранения проводило традиционный прием, посвященный Международному женскому дню. Вечер проходил в одном из московских ресторанов, приглашенные гости отдыхали в непринужденной атмосфере изысканной еды, хорошей музыки и светил медицины.
Лучшие хирурги, профессора, заслуженные врачи, высокие чины – все веселились, шутили и танцевали. Игорь, который пришел вместе с женой, отлучился на минутку, и его жена, уже полнеющая, но активно молодящаяся блондинка средних лет, подошла с бокалом красного вина к Павлу Петровичу. Они мило поулыбались, выпили по глотку, поболтали о том, о сем.
– А вы, профессор, здесь один? Без дочери? – Ольга Ивановна очень удачно изобразила удивление, взмахнув приклеенными ресницами.
Павел Петрович, ничего не подозревая, шутливо развел руками.
– Ну, что вы! Она еще слишком молода для таких мероприятий. У нее нет званий, титулов, степеней и должностей, открывающих двери на такие вечера. Минздрав ее пока не приглашает, не заслужила.
Сказал и осекся, изумленно замерев. Лицо чиновницы вдруг изменилось до неузнаваемости. Приятная вежливая улыбка сползла с него, женщина, неприятно скривившись и потеряв напускную любезность, угрожающе оскалилась.
– Я смотрю, дочь у вас, Павел Петрович, молодая, но чересчур хваткая, – произнесла она холодно, даже брезгливо.
Не позволив ошарашенному мужчине что-то ответить или возразить, она жестко и властно процедила сквозь зубы, наклонившись к самому лицу опешившего профессора:
– Я, Павел Петрович, долго могу терпеть. Очень долго. Но всему есть предел. Два года – срок немалый.
– Да помилуйте, Ольга Ивановна, голубушка, о чем вы? – изумленный профессор оглянулся по сторонам, будто искал у кого-то поддержки. – Я, право, совсем вас не понимаю.
– А вы у дочери своей поинтересуйтесь. И вот еще что. Я Игоря слишком люблю, чтобы терзать его допросами и упреками, тем более, что у нас и стены имеют уши, правда? В общем, хватит ломать комедию, – чиновница ткнула в грудь растерявшегося профессора указательным пальцем, словно хотела проткнуть его насквозь. – Значит так. Передайте дочери, что любовный сеанс окончен. А то ведь я ее так прижму, что она никогда в жизни ни в одном городе страны на работу не устроится. Мы это умеем, не сомневайтесь. – Заметив направляющегося к ним Игоря, Ольга Ивановна, сразу переменившись в лице, ласково усмехнулась и похлопала побледневшего профессора по плечу. – Я понятно излагаю, Павел Петрович? Надеюсь, вы меня поняли? Да? Время пошло.
– Пойдем танцевать, милый? – она фальшиво весело подхватила подошедшего к ним Игоря.
Они легко и весело закружились в вальсе, а Павел Петрович, чувствуя, как ослабели ноги, присел за стол и, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, глубоко задумался.
Гремела музыка, что-то говорили коллеги, вокруг поднимали тосты, а озадаченный и расстроенный профессор прокручивал в голове разговор, в котором уловил явную угрозу и дурные намеки.
Всю дорогу до дома Павел Петрович пытался понять, на что намекала министерская чиновница. Но, как ни старался, никак не мог взять в толк, в чем суть ее претензий. То, что это была претензия, он не сомневался, слишком уж очевидно звучало в ее голосе раздражение, слишком явственно слышались в нем угроза и гнев.
Профессор вернулся домой около одиннадцати…
Маруся что-то смотрела по телевизору, на кухне капала вода из крана, мирно посапывал старый рыжий кот на диване. Все дышало спокойствием и безмятежностью. Но во всей этой домашней идиллии мужчине отчего-то почудилась странная напряженность. Тишина, словно натянутая тетива, звенела незаданными вопросами, неполученными ответами и неразрешимыми задачами.
Переодевшись, профессор вошел в гостиную и, взяв пульт, выключил телевизор.
– Потом досмотришь.
– Папа, – Маруся недовольно округлила глаза. – Ты чего? Осталось совсем немного.
– Потом, – Павел Петрович очень редко позволял себе резкость и несдержанность, но сегодня даже не старался скрыть свое настроение. – Мария, нам нужно поговорить!
Дочь еще со школьных времен усвоила, что если отец называл ее Марией, то это непременно предвещало грозу. И теперь, услышав это официальное «Мария», она, наконец, сообразила, что на торжественном приеме произошло что-то немыслимое.
– Ну, говори, – дочь заинтригованно обернулась к отцу и испуганно ахнула, заметив его бледность и непонятное смятение. – Да на тебе лица нет! Что случилось?
– Мария, ты знакома с Ольгой Ивановной? – Павел Петрович замялся.
И хотя на свете существовали тысячи женщин с таким именем, Маруся почему-то сразу поняла, о какой именно Ольге идет речь.
– Нет, лично не знакома. А что?
– Но ты знаешь, о ком идет речь?
– Догадываюсь. У нас в Минздраве, по-моему, одна высокопоставленная дама с таким именем. А с чего это ты о ней вспомнил на ночь глядя?
Павел Петрович, поджав губы, растерянно присел на диван рядом с дочерью.
– Понимаешь, какое дело… Эта самая Ольга Ивановна сегодня как-то странно себя вела.
– Выпила лишнего, что ли? Эти министерские чиновницы любят расслабиться.
– Нет, – отец перебил дочь резко и жестко. – Она затеяла со мной довольно странный и неприятный разговор. И просила, кстати, и тебе кое-что предать.
– Что? – похолодела Маруся.
Павел Петрович внимательно поглядел на нее, словно пытался прочитать на ее лице ответ на свои мысли.
– Сказала, что терпение у нее не бесконечное, что два года – срок немалый, и всему есть предел. И что стены, оказывается, тоже имеют уши. О чем это она, а? Ты, случайно, не знаешь, Муся?
Маруся помертвела от страха. В висках запульсировало. Она-то как раз сразу поняла, о чем идет речь. Выходит, что жена Игоря все это время знала об их связи, но, позволяя мужу развлекаться, молчала до поры до времени.
Кровь прилила к ее щекам, и Павел Петрович, заметив это, недоуменно прищурился.
– Ты чего так покраснела? Что, собственно, происходит?
Маруся молчала, подыскивая нужные слова.
– Понимаешь, дочка, – отец искренне терялся в догадках, – Ольга Ивановна делала какие-то ужасные намеки! Вот ты объясни мне, о каком таком любовном сеансе она говорила и почему он затянулся?
Маруся опустила голову. Отец, удивленно нахмурясь, тронул ее за руку.
– Да что ты молчишь-то? Ты, вообще, слышишь меня? Ты понимаешь что-нибудь?
– Что еще она тебе сказала? – прошептала едва слышно Маруся, глянув ему в глаза.
– Да много чего. Мне, честно говоря, даже показалось, что она угрожала. Просила тебе передать, что если ты не остановишься, она сделает так, что ты нигде и никогда работу не найдешь. Что Игоря она любит и терзать допросами не станет, а вот ты должна подумать. Муся, а что случилось два года назад? Ты можешь мне толком объяснить, в чем дело?