Ирина Лукьянова – Кто у нас такой хороший? (страница 9)
И вот Таечка у меня здесь орешек знаний. Она и грецкие орехи раскалывает, и грызёт гранит науки. Ну и другие сопутствующие этому граниту материалы.
А Лексус (мой второй благородный) – это скинутая клювом посуда. Как во время спиритического сеанса, он двигает тарелки по столу. Пододвинет понравившуюся тарелку к краю, потом скинет. И смотрит, как тарелка забьётся в припадке на полу.
Он раскидывает мне ложки. Да и вилки. Он раскидывает мне даже ножи. Он выступает как метатель ножей. А я, видимо, вот та самая девушка-красотка, которая замирает перед любимым факиром возле стенки, а он, пуляя в эту стенку ножами, обозначает красивый силуэт.
И ещё Лексушка обожает стучать клювом. Он по столешнице клювом колотит энергично: дыщ-дыщ-дыщ! И клюв у него такой оранжево-красный и с горбинкой. У поспевающих болгарских перцев такой цвет.
Я выкормила его со «щенка», то есть со птенца, и Лексуса охватила теперь благородная и благодарная страсть меня подкармливать. Он прилетает ко мне, садится (а он увесистый парень!) на плечо и делает такие слюнособирательные движения – подталкивает у себя в клюве поближе на выход кукурузу, молодые и от сока полопавшиеся зёрна. Кукуруза, вся обмусоленная Лексой. И он пытается меня ею накормить. Я выплёвываю, и он тогда возмущённо стучит клювом. Не понимает, как можно от кукурузы отказаться.
Он держит ложечку в клюве и стучит потом ею по стакану, как лектор, требующий очередную минуточку внимания.
Он скидывает мне крышки с кастрюль. И обожает проверить: а насколько в кастрюле подслащено, подсолено? И не забыли ли чеснок положить? А красный перец?
Он измельчает мне и нарезает морковку. Очень ловко! Он замечательный миксер-автомат.
Он кофемолка (когда Таисия перегрызёт кофемолкин провод). И он, конечно же, соковыжималка (сок отлично вытекает из надкусанной дольки апельсина). А дальше, я думаю, вы уже добавите сами (он очень любит и черноплодку рябину, и гранат…).
И попугаи у меня разговаривают. А как же! Их научил говорить мой волнистик. Зовут Пётр. Он достался мне с «Авито» от его говорящих родителей. О том, что он вообще говорит, в объявлении было особенно подчёркнуто. Крупными буквами там был перечислен словарный запас его семьи. Всех этих Петиных тётушек, дедушек, прабабок. Не скажу, чтоб это был прям словарь Ожегова, но на двух моих тетрадных листочках поместилось.
Достаточно стандартный набор: «Петя, Петя, скажи, что ты хороший!», «Петя, Петя, скажи, что ты красивый!», «Петя – мальчик!». Ещё выйди, там, подай, принеси… И всё такое.
Мне предстояло перед ним этот список весь озвучить. И то ли этому поспособствовала моя врождённая артистичность и настойчивость, то ли у Пети действительно были очень талантливые гены, но он у меня заговорил.
Теперь он вообще не умолкает. Он тарахтит, как стационарная радиоточка, в своём Зазеркалье. У него клетка вся увешана зеркальцами. И он беседует с десятками своих отражений, с ними спорит. У Пети не раздвоение, а удесятерение личности.
Он выгораживает своих благородных приятелей-разбойников и постоянно у меня над ухом талдычит: чик-чирик… Он меня всегда утешает и поддерживает, если Тая оборвёт занавески. Или если она отгрызёт мне на рубашке все пуговицы. А Тая любит разгрызть и пощёлкать мои пуговицы. Она долго мусолит в клюве пуговицу, как мы когда-то в детстве – кончик шариковой ручки.
Так что из Пети у меня вырос нарцисс – при его любви к зеркалам и способностям к ораторскому искусству. Лексуса можно спокойно отдать на стажировку – су-шефом, за его способности к кулинарии. Ну а Таю, при всей её любви к столярным станкам и заготовкам, ко всем этим киянкам и рубанкам, я бы сосватала на уроки труда в школу.
Но я не откажусь ни от кого никогда! Нет, никогда! И пусть разгрызенные листочки летят повсюду. А из недавно разгрызенной Таей книги каких-то китайских гаданий промелькнёт, что стойкость – здесь внимание, ребята! – ведёт к счастью.
И всё равно я часто вспоминаю и вспоминаю зоопарк, свою деревню. Уток, приземлявшихся на финишной посадке на озеро. И тормозящий путь у уток долог. Они как рубанком проходят, скользят по поверхности воды и обязательно поднимают волны – «стружку».
Вспоминаю трясогузок, перебегавших перед озером дорогу. И иногда кажется, что они эту дорогу штопают. Бегают туда и сюда. Иголка с ниткой. Дорожники иногда ещё оставляют тут же битум. Но трясогузки-то с их невидимыми стёжками поверней!
Я вспоминаю овсянок с жёлтым пузом, зависавших на кустистых ивах у реки. Стук дятла по деревянному шесту для антенны. Гнёзда аистов.
Пожгли траву весной какие-то дураки, трава была вся выжженная. И вот по этой выжженной дороге шагал аист. Чёрные с белым у него были крылья и, я это помню прекрасно, красный клюв…
Когда я впервые вообще в своей жизни увидела цапель в природе, пошёл снег. Это был март. Цапли раскачивались в своих гнёздах на верхушках сосен. Да, это именно так, цапли вьют гнёзда на верхушках сосен. Я вспоминаю зоопарк и попугаев. У нас были и попугаи-отказники. И половина из них – отщепенцы. Причём отщепенцы в буквальном смысле слова. Они страдали такой болезнью – самоощип. Это болезнь часто возникает из-за недостатка внимания, любви. И вот у них у всех образовалась дурная привычка – самоощип. Это когда на попугае уже нет ни единого пёрышка, всё выщипано. Попугай поест, и видно, как еда опускается по зобу, как он сглатывает. И видно, когда комок у этого попугая встанет в горле. И киль у этого самообщипанного попугая выпирает – у попугаев грудина называется «киль». У нас была флотилия из таких вот самообщипанных попугаев. Флот пиратов! Из тех, кто не смирился с судьбой и всё равно, наперекор всем чертям, продолжал себя ощипывать. С девизом «ни пуха ни пера!» они жили. В прямом смысле.
Тогда было время, наполненное воплями этих отчаянных попугаев. Которые не были паиньками, нюнями, а требовали отчаянно своё. Всё то, что когда-то им не досталось.
Я вспоминаю, как мы выносили клетки весной. Из опостылевших зимних помещений. И это была, поверьте, тоже прекрасная история, как мы вытаскивали все эти попугайные клетки из дома и включали в шланге воду. Поливаешь клетки из шланга, поливаешь, а потом не удержишься и шланг себе ко рту поднесёшь. И воду пьёшь. Как поддоны вынимались из клеток и выставлялись прочиститься под дождь. Под летний ливень или под душ от водостока. Вода лилась и звенела по поддону.
И разводы грязи отмокали. Чистились все прутья на клетках. Попугаи любят водить по клетке клювом, они счищают так остатки еды, да и просто для развлечения скрежещут.
И всё это под дождём отмокало и оттаивало. И ты менял жёрдочки на новые. Старые уже было не отмыть, да и просто уже новые хотелось поставить и развесить (и сходить за ними в лес!). Попугаи, почуяв эти новые жёрдочки, с наслаждением тянули кору клювом, обнажая свежий и белый ствол осины с зеленоватыми и такими вот витаминными прожилками. И хотелось свежий корм в намытые кормушки насыпать. Яблочки аккуратненько порезать. Любо-дорого на чистые клетки посмотреть!
Сейчас, дома, укладывая на ночь уже своих попугаев, я слышу, что у кого-то проснулся ночной жор. Слышу, как в клетке там у них что-то жуётся и как сплёвываются семечки. Как кто-то, и тоже, представьте, на ночь глядя, решил покачаться вдруг на жёрдочке! А потом со всем этим металлическим треском, перезвоном перебирает клювом по клетке. Ох, как же они скрежещут на ночь! Водят клювами по железным прутьям, отбрёхиваются от чего-то дневного и откашливаются.
Сейчас приготовила для своей мамы пюре, и Лексус тут же! Он стоит по колено в пюре и по клюв тоже. Пюре с клюва вытирается, конечно, о жёрдочки, о стенки.
Когда мы с ним варим варенье, Лексус прокалывает полосатые ягоды крыжовника. Он любит варить со мной варенье! И прокалывать ягоды, чтобы они побыстрее дали сок. Ещё он прокалывает кухонным комбайном своего умелого клюва абрикосы и выковыривает у них из мякоти косточку. У арбузов он тоже выклёвывает все семечки. Он у арбузов любит как раз семечки.
И вы бы видели, как у меня Лексушка иногда готовит борщ! Ну а я только кладу в кастрюлю всё профессионально нашинкованное им.
Он переворачивает странички рецептов в кулинарной книге. Или раскачивается на своих любимых деревянных качельках прям над кухней. И крылатые качели (проволока и простая деревяшка) летят, летят, летят…
Он ставит себе диски: португальские страдания фаду и Dire Straits. Он переключает, елозя по радиоприёмнику лапами, FM-волны. Мне нравится, например, радио «Ретро» и «Релакс». Ну а он предпочитает, представьте, бизнес-новости.
Тая продолжает догрызать несчастный плинтус на кухне. Она уже перепробовала всё! Все фабричные сорта ДСП и ламината. Она обсасывает мне дужку очков, как мы в детстве, достав из кармана, карамельку.
После работы она обычно подходит к кормушке, вся в опилках. «Выше стропила, плотники!» – её любимая книга. Как и справочник по клеям (а есть такой справочник по клеям, авторы Айрапетян и Заика). И для Таечки все эти клеи по дереву – как мёд. Отдельно она читает инструкцию по выпиливанию лобзиком.
Лексус катается на зеленоватой стеклянной бутылке по полу. Любит выкатиться перед гостями на бутылке. Он очень любит 0,7 (объём бутылки). Или из-под красного полусладкого. Или, там, из-под белого сухого. Любит выкатиться, и в самый неподходящий момент! А я его закатываю незаметно обратно (то есть бутылку). А он всё равно себя выпячивает. Ему хочется публики, внимания. Он как знаменитая «Девочка на шаре».