Ирина Лукьянова – Кто у нас такой хороший? (страница 10)

Таисия с невозмутимостью Бастера Китона, легендарного актёра немого кино, подгрызает мне ножку табуретки. С математической точностью прикидывает, когда можно вывести меня (и заодно табурет) из равновесия.

А что такое настоящая попугайная вредность и настойчивость? Это клевать киви, положенное мною на середину стола, с краю. Чтобы все сочные ошмётки… Ну, то есть вы меня понимаете! Потом, конечно, вытереть клюв о кромку столешницы…

Таисия (из каких там институтов благородных девиц выпускают вообще таких красавиц?!), после того как предательски разгрызла и прокусила мне своими пассатижами клюва слив на кухне, теперь взялась мне обтёсывать деревянный косяк двери. «Это мой косяк!» – она мне с вызовом говорит (ну а может, извиняясь).

Волнистик Петя продолжает своё путешествие в Зазеркалье. Моя мама ему подарила недавно свою пудреницу, а там внутри тоже зеркальце. И Петя напыжился весь, счастлив.

А моя тоска по деревне приобретает всё более причудливые формы. Я тут недавно купила тележные колёса. Декоративные, конечно, для сада. Да и где в Москве возьмёшь настоящие? О чём вы!

А я ведь помню настоящие деревенские колёса. И этот скрип колеса. И не из песни Валерия Меладзе. В деревне картошку сажали, копали всегда с лошадью. И, соответственно, обязательно телега. И в конце мая по утрам меня будила телега. Когда пора было картошку сажать. А когда надо было картошку копать, то телега будила меня в конце августа или в начале сентября. Конюху не надо было даже стучать в окно и дверь, я всё угадывала по перекатыванию этих тележных колёс. Или по фырканью лошади (когда мухи попадали ей в нос или пыльца от тополей и одуванчиков).

Едешь на телеге и отодвигаешь рукою ветки яблонь. Сирень тычется в лицо. Ну или, там, кисти черёмухи. А у лошади эта черёмуха, лепестки, застревает прямо в гриве.

Деревенские тележные колёса знали ухабы и сопротивление корней, перетянутых поперёк дороги, направление колеи. Они знали геометрическое устройство земли и этой пашни – когда картошка на поле идёт всё рядами и грядами. Они впитали в себя млечный сок одуванчиков. И они, конечно же, знали созвездия. Когда звёзды – как свежевыкопанная картошка, целый урожай.

И всего этого мне сейчас очень не хватает. Поэтому купила колёса.

Таисия, как плотник из «Формулы любви», уже к этим колёсам подступила. Она ходит вокруг да около: «А за десять дней починишь? – Что один человек построил, другой завсегда разломать может!»

Кати, Таечка, моё колесо, давай кати! И верни меня поскорее в деревню, туда, где свет.

Сурикат Рита из Кронштадта

Юлия Говорова

Сурикаты, которые столбиком стоят, выставив для прогрева животы… У меня появился первым Сурик. Я его назвала как-то просто очень – Сурик. Хотя можно было исхитриться и придумать что-нибудь, отчебучить залихватское. Назвать, допустим, суриката – Тимон. Чтоб как в мультфильме.

Но я залепетала почему-то только: «Сурик…» И мы с ним стали мгновенно неразлучны. И он с первого дня уже не упускал меня из виду. Да и попробуй уйди от него, чтобы он за тобой не проскользнул! Каждый выход из комнаты стал для нас обоюдным испытанием и на ловкость, и на прочность.

Если я уходила, волновался. Прижимался к окну. Я видела его вжатый в стекло нос и как он лапами по стеклу, увидев меня на улице, колотил. Хотя на балконе ему на самом-то деле было хорошо! Восьмой этаж, и сурикат застывал, обозревая дворовые унылые окрестности.

Ну а потом появилась у нас Рита. И начала верещать и верещать. Она верещала, пока не освоилась и не заполнила своим верещанием пространство. А после этого замолчала. И с тех пор она всегда только по делу верещит.

Вы поняли, что у меня дома живут два суриката. И я решила вести дневники наблюдений за их жизнью. И на первой странице записала, что сурикаты заняли у меня в комнате большое окно. Как ни проснусь, а сурикаты всё время у окна. На подоконник по приставленному креслу залезут, чтобы оглянуться. И вдруг потянутся: выше-выше-выше! Передними лапами застучат и заколотят (если что-нибудь интересное увидят).

В листопад они пытаются дотронуться до налипших с той стороны стекла листьев. Во дворе пересчитывают ворон. Рассматривают припаркованные во дворе у нас машины. И когда женщина развешивала на балконе бельё, Рита очень внимательно смотрела.

Они смотрят на капли дождя в серый день. И на дым теплосетей. На полосы в небе от самолётов. На огоньки этих самых самолётов. И как на соседних домах у нас по вечерам иногда отражаются закаты.

И на меня, когда я на улицу выйду, поглядывают. А я спиной это чувствую: поглядывают! И я признаюсь, что это наше волнение взаимно.

Потому что, когда они появились у меня, когда мне сурикатов привезли, меня это сильно взволновало. Мне померещился на резиновом коврике песок. И что он не с ботинок насыпался, а что его намело вдруг ветром от внезапно захлопнувшейся двери. И комнатная температура повысилась. И воду я стала экономить. И приготовилась жить с того дня в очень-очень сплочённом коллективе (сурикаты – дружные животные!). С их песчаными бурями, страстями. С их нам неведомым климатом пустынным.

И вдруг они оказались у меня на застеклённом балконе в Бирюлёве. Девочка и мальчик. Девочка в Вологде родилась, мальчик тоже квартирного домашнего разведения, из Брянска.

Но я в них чувствую этот другой континент, географическую обособленность и избранность. А они во мне чувствуют только московский район Бирюлёво Восточное – или всё-таки ещё что-нибудь, другое?

Рита сейчас прильнула к стеклу. И стучит, стучит передними лапами по стеклу, когда что-нибудь интересное увидит. А Сурочка стоит, замерев, а иногда закачается, как маятник, вперёд, потом назад. Чтобы пятки от долгого стояния на посту не затекали. Потом вздремнёт, встрепенётся. А увидит чего-нибудь за окном – заверещит взволнованно, а иногда и тревожно закурлычет.

Рита услышит верещание своего любимого спутника, примчится. И у неё мгновенно станет очень сосредоточенным взгляд. И зашевелятся на носу от дыхания полукружия. У сурикатов на их чёрных носах есть такие, как будто бы от помады, полукружия. И этот розовый ободочек, он почему-то больше заметен на чёрном носу Суры. Розовый ободочек взволнованно и с усердием шевелится, когда Сура к чему-нибудь принюхивается. И сегодня ведь есть к чему принюхаться! У нас выпал первый снег.

Сурикаты наблюдают за дворниками, которые утром счищают снег с крыши. Дворники машут огромными и широкими лопатами.

Я ещё вчера принесла с базара ёлку. Сурикатам удивительно было, наверно, почувствовать колючесть. Соседи во дворе тоже несли ёлки, и макушки зелёные качались. Елки кивали друг другу, ну а люди не кивали. Перед Новым годом так пахнет везде вкусно!

Глаза у сурикатов, и у Риты особенно, внимательные. Хотя Рита поменьше Суры ростом. Но ведь это не значит, что слабее! Рита смотрит на мерцающее этими новогодними огоньками окно самозабвенно.

А я недавно залюбовалась на Суру. Вот мне нравится, что в его взгляде есть оценка. Он анализирует всегда пристальным взглядом обстановку.

И у него не заискивающий взгляд. Заискивающий – это когда он ко мне ластится. А когда смотрит во время своего дозора в окно, то взгляд серьёзный.

Сурикаты встали у меня сегодня утром на подоконнике и замерли. И я стою вместе с ними и тоже какое-то время не понимаю: что случилось?

А это инеем покрылись деревья! Всё сверкает. Золотые крупиночки снега на деревьях напоминают сурикатам, наверно, сверкающий песок. Они стоят и взволнованно щурятся на солнце.

Зажгла свечки вечером сурикатам, Рита смотрит. И достала гирлянду с антресолей. На ней лампы уже какие-то не горят, поизносились от времени, провода перебинтованы синей изолентой. Но я их для проверки зажгла, и у меня, конечно, нашлась только одна восторженная и благодарная зрительница – Рита. Она следила, как меняются на новогодней гирлянде огоньки. Ах, как меняются на новогодней гирлянде огоньки! Когда видны все эти разноцветные отсветы, отблески на окнах.

Мы недавно утепляли окна, но мои пустынные мудрецы не поняли смысл происходящего. И пока я тщательно затыкала ленточками поролона все щели, они их не менее тщательно вытаскивали. Это был очаровательный труд! Мы дополняли друг друга гармонично.

При этом Рита умудрилась выскрести из-под оконных щелей столько засохших старых мух! И столько остатков, клочочков старой ваты! Ватой ведь окна тоже когда-то утепляли. Её нащипывали из такого большого рулона по куску. А сколько ваты, помимо будничного утепления окон, мною было в детстве отщипано на «снег»! Клочочки ваты изображали на ветках ёлки снег. И с мишурой эта вата ещё перемешивалась, с блёстками. «Что под ёлкой спрятано?» – моя любимая песенка из детства.

Вышло солнце и сквозь мои старые окна, по-медицински утеплённые всеми этими нащипанными клочочками ваты, осветило старый пол. А на полу все паркетинки рассохлись.

И сурикаты извлекают сейчас из щелей на паркете коготками старые канцелярские кнопки со сломанным гнутым наконечником. И скрепки. И монетки. И мои винтики, шайбы от конструктора. У меня в детстве винтик закатился, а сурикаты его через столько лет нашли!

У меня хвои сейчас обнаружилось под паркетом не меньше, чем в лесу! Это старые, ещё мои детские ёлки осыпáлись. Как ни пылесось всюду пол, как ни подметай, а иголочки рыжеватые и колючие найдутся.