Ирина Лукьянова – Кто у нас такой хороший? (страница 11)

Сурикаты нашли мои «т», «д», «е» от «Эрудита». И ещё две шашки! Но не сабли. У меня были такие необычные шашки – на магните. Они примагничивались к полю. Ход делаешь и шашечку отрываешь от доски. И прямо чувствуешь, как её уже тянет обратно. Не знаю, что мне вообще тогда больше нравилось: играть или чувствовать это тягучее притяжение магнитов.

Благодаря сурикатам у меня недавно нашёлся мыс Дежнёва. На карточке из географического лото «Вокруг света». (У вас было?)

Они вообще, как только у меня появились в квартире, стали рыть. И обои скрести. И продырявливать и буравить в стене дырки. Стена крошится с катастрофическим для меня, но с вдохновляющим сурикатов успехом и упорством. Стена – овраг с продырявленными гнёздами для ласточек. С «иллюминаторами», процарапанными моим Монте-Кристо – моей Ритой.

Над углублениями Рита работает старательно. Нос побелел у неё, потому что в извёстке и пыли. Одни глаза, а у Риты они цвета чёрных ягод черёмухи, сияют.

И с каждым днём стены у меня истончаются все больше. Не вода камень точит (заодно и стены!), а сурикаты! Они отколупывают штукатурку от стенки с наслаждением. Нароют в стене углублений, отверстий – и прилягут. Вытянут передние лапы вперёд удовлетворённо.

Коготочки у них во время рытья – и это единственный плюс от копания! – стачиваются сами. Хотя сурикатам их обычно подрезают. Подрезая, обязательно смотрят на просвет, чтобы видны были кровеносные сосуды, чтобы не задеть. И Риточка переносит спокойно маникюр (если он всё-таки есть). А Сура постоянно щебечет, как девчонка. Хотя какая из этого увальня девчонка! У сурикатов девчонки верховодят.

Вон Рита содрала вчера немного подушечку на пальце. И всё равно копает! Она находит податливое место, где стоит всего лишь поддеть, отколупнуть, и твой дом вдруг становится замком из песка, выковыриваемого сейчас очень тщательно из стенки.

Межкомнатную стену я копать разрешаю, но скрести и разламывать несущую!!! Но, в конце концов, «это всего лишь кирпич в стене, это всего лишь кирпич в стене», как пели «Пинк Флойд».

На этой иссечённой сурикачьими когтями стене мы с Ритой и Сурой недавно смотрели диафильмы. Вы ведь помните, что это такое – диафильмы? Когда стена превращается в экран, освещённый направленным лучом. Когда лучом освещается вся пыль. Редкий момент, когда ты любуешься на пыль. Мне эта пыль напоминала планктон. Пока ты плёнку менял или просто перед лучом проходил, твоя тень была всегда увеличена проектором. Диапроектор горячий, луч его горячий. Диапроектор – как маленькая пушка.

Мы в детстве смотрели диафильмы зимой, когда мороз непроглядный за окном. Когда подсвечивался и мерцал на окнах иней. Посмотрев диафильм «Белый клык», я в школьном сочинении написала: «Песни этих людей (речь шла о героях Джека Лондона) – вой волка. Мир этих людей бел. Молча идут они по заметённой дороге своей жизни».

А в диафильме про «пляшущих человечков» я помню тонкие и иногда прямо какие-то паучьи пальцы Шерлока Холмса.

Мы смотрим по интернету документальные кино про пустыни, океаны. Комедию про африканцев-бушменов смотрели, очень старенькую, где бутылка из-под кока-колы в пустыне. И про пресловутую голову в песке. Ну, вы помните голову в песке и знаменитый трагический финал: «Верещагин, не заводи баркас! Верещагин, уйди, сойди с баркаса!»

Рита увидит, что я компьютер или телевизор включаю, угнездится. Зашевелятся от предвкушения её чувствительные и восприимчивые ноздри. Они улавливают, поглощают, вдыхают каждый кадр. И всё волнует её! И видео косяков океанических рыб, и съёмки океана в 3D, и документальные фильмы про саванну. Увидит лопатки крадущихся по саванне в кустах львиц и обернётся ко мне: «Нет, ну ты видишь?! Ну ты видишь?!»

А Сура – он на диване блаженно и лениво развалится, зевает. Он прокемарит половину кино, ведь для него всё это кино «для девчонок».

Но иногда и у Риты глаза закрываются, слипаются. Голова наклоняется набок. Сура принимает склонённую голову Риты на плечо.

Недавно я вынесла на улицу к мусорным бакам свой старый письменный стол, за который я села впервые, когда поступила в школу. Пока разбирала его, нашла стенгазету «Впереди – океан!». Я её выпускала сама.

А почему впереди океан? Да потому, что я в 11 лет вдруг написала письмо в Высшее военно-морское и почему-то именно Тихоокеанское училище с просьбой зачислить меня к ним. Хотя в географическом плане от меня был абсолютно далёк этот неведомый Тихий океан. Но я стремилась.

В журнале «Костёр» была рубрика «Морская газета», я её читала. Учила азбуку сигнальных флажков. В кружок радистов (морских!) меня отвела после долгих моих просьб и стенаний моя мама. Вовка Груздев, мой школьный и дворовый приятель, из-за меня записался на макраме. Он-то думал, я тоже запишусь! Ну а я в тот момент, ну а я – среди радистов!

Маму я слушалась в детстве по свистку. По обычному лыжному свистку (морской я в то время не нашла). Мама мне свистала «наверх!». Ну или как минимум на подъём и на обед. И это была для меня обязательная к неукоснительному выполнению команда.

Ну и песни, конечно, я знала все морские. Как мне казалось тогда, их нужно было петь хрипловатым низким голосом. И я тренировала эту нужную долю хрипотцы, раскуривая (на балконе обычно) листочки из тетрадок. Вовке Груздеву дала прикурить, а он меня маме сразу выдал! Неудивительно, что на выпускной фотографии нашего пятого класса у Вовки Груздева перечёркнута моей гневной рукою голова.

И почему-то я одновременно решила, что я – Лермонтов. И была уверена, что умру, уж таков мой провидческий удел. Но пока во мне теплилась жизнь, нужно было срочно понять тайный смысл своего появления на свет и своё предназначение. Неудача Печорина – «пробегаю в памяти всё прошедшее и спрашиваю невольно себя: для какой цели я родился?» – не давала мне покоя. Страница из сочинений поэта – моя верхняя книжная полка, та, что справа, всё нужное у меня там подчёркнуто карандашиком, и уголок на страничке тоже загнут – нависала булатным узорным кинжалом надо мной. «И, может быть, я завтра умру! – я приговаривала и убеждала себя. – И не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно…» А одноклассники и товарищи? А друзья? Да что вы, что вы! «Все мы живём и находимся в бездействии!» – уже не Печорин, а я так написала в сочинении. «Душа в моей жизни отсутствует!» – я с демоническим вдохновением признавалась. «И почему моя девочка – Лермонтов?» – удивлялась доверчивая мама.

Мама вела одновременно со мною дневники, в которых отмечала всё-всё: от «верхний зуб справа у Юли в девять месяцев» до «принесла из яслей сейчас выражения». И ещё мои послания ей из пионерского лагеря «Прометей».

Я ей нежно писала: «Мама, выключай, когда уходишь, все электрические приборы! Когда ешь рыбу, смотри осторожно всегда – косточки! И не пей разгорячённая воду!»

Наш пионерский отряд назывался как-то космически-звёздно – «Альтаир».

В родительский день мне мама привозила клубнику, пересыпанную, чтобы не испортилась, сахаром. В литровой банке эта клубника давала густой сок.

Вспоминаю, как я на сцене стою с перебинтованной и окровавленной красочно рукой (это мы изображали партизанский отряд). И у меня гуашь проступает сквозь бинты. О, мы ведь красок на раны не жалели!

Помню проводы в пионерский этот лагерь, когда сидишь у самого лучшего места – у окна. И взрослые машут руками тебе и показывают знаками в воздухе «пиши!», и чемоданы с наклеенными на них номерами отрядов в багажник погрузили.

И именно в последний момент, когда мотор заведён, разгорячён, и все двери закрылись уже, и автобус вот-вот тронется, так хотелось вдруг прорваться сквозь разделяющие нас окна салона и вернуться назад к маме.

Кроме меня, у мамы есть только её старшая сестра тётя Люся с дядей Юрой. Но они дипломаты, китаисты, долго жили в Китае. И я помню только фрагменты наших встреч.

Как нам дядя Юра готовит своё коронное блюдо – знаменитую утку по-пекински. Утка пахла неведомыми специями! Тогда абсолютно экзотичными. Это сегодня в Москве изобилие китайских приправ, ресторанов, а тогда… Занавески, а они были все из бамбука, шелестели. Иероглифы нарисованы были на чёрном, красном фоне. Свисали свитки. Из рисовой бумаги. И на свитках – то крадущийся тигр, то притаившийся дракон… И эта мудрость – с ароматами готовящейся утки на кухне! – опьяняла.

Утка была сочная и с хрустящей красной коркой. И под вилкой она аппетитно разваливалась, пахла. И мы ели её под огромной жёлтой картой. Это была карта Китая. А жёлтая – из-за песков пустыни Гоби. С синими развилками рек, знаменитых Янцзы и Хуанхэ. И я водила рукой по Хуанхэ. Как я понимаю теперь, эта тяга к пустынному песку появилась и проснулась во мне до сурикатов.

А вот папу своего я не помню. Он умер, когда мне было три года. Я не помню даже, какие свитеры он носил. Чёрные? С потёртыми джинсами? Не помню. У меня нет ни одной фотографии с ним вместе.

И у мамы, к сожалению, на память нашлась всего одна. Да и фотографией-то толком её не назовёшь: просто трое мужчин летним днём беззаботно куда-то шагают по шпалам, и один из них – в середине – мой отец. Но сфотографированы они со спины, да ещё издалека. На такую фотографию вряд ли ты сможешь хоть как-нибудь возложить свои надежды.