Ирина Лукьянова – Кто у нас такой хороший? (страница 7)

Люси уехала домой к моей подруге-врачу и её детям.

Дюран и Юм-Юм долго ждали хозяев. Они привыкли жить вдвоём, нежно укладывались друг на дружку, засыпая, и разлучать их было жалко.

Наконец за Дюраном приехала девушка Саша. Посмотрела на эти братские отношения – и забрала обоих.

Примерно через полгода мне позвонила незнакомая женщина. «Это мама Саши, которая взяла у вас шиншилл. Саша уехала в отпуск, а у мальчиков понос! Я доктор, я провожу им регидратационную терапию, скажите, чем ещё им можно помочь?»

«Провожу регидратационную терапию» звучало надёжно; я посоветовала добавить кору дуба погрызть – и поняла, что дети в надёжных руках.

И тут мне стало невероятно грустно. Я потом узнала это чувство, когда мои собственные дети подросли и уехали из дома, а я осталась одна – с овдовевшей Мусей, к той поре уже матерью двенадцати повзрослевших и розданных шиншиллят. Никто не вопит, не ищет носки, не карабкается по клетке, не сбегает, не дерётся, не висит часами на телефоне. Никому не надо к завтраму сочинение по литературе и доклад по биологии. Тишина и пустота.

Пеппи, Дюран, Юм-Юм и Люси. Тучка и Дождик. Слива и Вишня. Люк и Лея. Варя – сокращённо от Авария, рождённая в тот день, когда я залила ресторан под нами. И ещё один безымянный малыш, который не выжил. Все остальные разъехались по новым домам, нашли свои семьи, зажили своей жизнью.

А мы с Мусей по вечерам смотрим друг другу в глаза. Что, Муся, хочешь купаться? – Ну давай. Я ставлю ей купалку с песком, Муся неторопливо его копает, деловито в нём крутится, оглаживает мех. «Шиповника сушёного хочешь?» – «Хочу». Муся грызёт шиповник. Я любуюсь. Мы никуда не спешим. Мы вырастили детей, отпустили их во взрослую жизнь, можем себе позволить не спешить и молча грызть шиповник.

Дунька

Наталия Волкова

Черепаху Дуню мне купили на птичьем рынке. Помню, как мы долго ходили между рядами канареек в клетках, мышей и хомяков, как останавливались около аквариумных рыбок и папа покупал шевелящихся красных червяков, «мотыля», в упаковочной бумаге. Потом этот мотыль лежал на полке в холодильнике, а папа по утрам скармливал его нашим гуппи. Я червяков боялась, ждала, когда живой корм закончится, и тогда уж кормила рыбок сухим. Рыбок мы тоже обычно покупали на птичьем рынке. Продавец брал длинный сачок и опускал его в продолговатый аквариум.

– Вам сколько?

– Три меченосца, двух сомиков и барбуса.

– Пап, а давай возьмём ещё золотую?

Папа с сомнением смотрел на меня.

– Они такие капризные – золотые. Не выживет.

– Ну пап, пожалуйста. Я сама буду за ней ухаживать.

Папа сдавался. И потом мы ехали домой на том же троллейбусе, я держала в руках не полностью завинченную стеклянную банку, а в ней толкались и суетились ошалевшие рыбки.

Но в тот раз мы приехали за черепахой. Вообще-то я всегда просила собаку. Даже плакаты по дому расклеивала: «Хочу собаку!» А иногда подходила утром к сонной маме и тихонько на ухо ей говорила: «Гав-гав». Мама улыбалась, но потом становилась серьёзной и говорила: «Никаких собак. Кто с ней гулять будет?»

Так что в результате мы остановились на черепахе. Я приехала на рынок с грибной корзинкой, куда заранее нарвала одуванчиков и лопухов, чтобы ей и сидеть было мягко, и перекусить было чем. Мы переходили от одного столика к другому, и я разглядывала умные черепашьи морды, но ни одна из них мне не казалась родной. И вдруг остановились около небольшой черепахи тёмного окраса. Она посмотрела на меня, я – на неё, и всё стало ясно: «моя». Продавец научил меня определять её примерный возраст: сколько колец вокруг панциря, столько ей и лет. Черепаху я назвала Дуней. Ну а что? Созвучно с одуванчиками, которые она обожала.

Дома Дуня поселилась в коробке под батареей. Днём я выпускала её гулять по дому, а вечером сажала обратно в коробку. Прошло несколько лет, и моя лучшая подруга Света, глядя на меня, тоже завела черепаху – Марусю. Иногда мы ходили друг к другу в гости и брали с собой черепах. Чтобы они поиграли, им ведь тоже нужно общество. Черепахи, правда, думали иначе и расползались каждая по своим делам.

Однажды я предложила Свете:

– А давай выгуляем черепах в Ботаническом саду?

Она согласилась. Мы решили, что гулять в корзинках им не очень интересно, и придумали для них поводки: взяли бельевую резинку и обвязали вокруг панциря, а к резинке прикрепили суровую нить. В Ботаническом саду мы вбили в землю колышки и привязали к ним черепах, как коз. Они поедали одуванчики, мать-и-мачеху и подорожники, а мы играли в сторонке.

Когда, наигравшись, мы вернулись к колышкам, то увидели, что Маруся сидит себе, как примерная девочка, около колышка, а от моей Дуньки остался только поводок. Как она умудрилась вывернуться из резинки? Сначала мы не очень испугались: далеко ли может уползти черепаха?! Но, когда мы не нашли её ни в кустах, ни за скамейкой, ни на клумбе с пионами, я расплакалась.

– Я её больше никогда не увижу, – всхлипывала я.

Но Света, в отличие от меня, человек рациональный.

– Без паники! – оглядевшись по сторонам, она велела мне не раскисать. – Вон в том здании – дирекция Ботанического сада, надо пойти к ним и написать заявление, что у тебя сбежала черепаха.

Так мы и сделали. Я написала заявление и оставила свой телефон на случай, если Дунька объявится. А Света внизу на всякий случай приписала и свой номер. Две недели я почти не отходила от телефона, подпрыгивала каждый раз, когда он звонил. Но звонки были всё не те. Потом пришло время ехать с бабушкой в дом отдыха.

Мне, конечно, совершенно не хотелось уезжать, но дедушка сказал:

– Поезжай. Если позвонят по поводу черепахи, я за ней схожу.

Я, честно говоря, сомневалась. Дедушка животных, наверное, любил по-своему, но всё же больше на расстоянии. Из дома отдыха я звонила дедушке каждый день.

– Нет, не появилась, – говорил он.

И вдруг однажды, когда я, уже перестав надеяться, набрала номер, дедушка закричал в трубку:

– Нашлась! Нашлась твоя черепаха!

Оказывается, из Ботанического сада наконец позвонили. Только не моему дедушке, а Светиной девяностопятилетней прабабушке. Она-то и сходила за Дуней, а потом передала её моему дедушке. Дедушка взял тряпочку, потому что брать черепаху в руки он брезговал, и так вот, в тряпочке, вернул её в родную коробку.

Сотрудники Ботанического сада, передавая черепаху прабабушке, сообщили, что она умудрилась пройти весь сад насквозь, подлезла под забор и оказалась на территории ВДНХ, долго гуляла там, наверное, осматривая павильоны, и уже хотела улизнуть через противоположный выход, когда её заметили. Может, собиралась покататься на метро? Или посмотреть Красную площадь? А может, у неё была мечта вернуться в пески какой-нибудь пустыни, откуда она родом? Жаль, что об этом она нам не рассказала.

Очень благородные попугаи

Юлия Говорова

Когда-то давно я жила в своей любимой деревне в Псковской области. Как мне нравится повторять и повторять эту прекрасную фразу, что я жила когда-то в своей любимой деревне в Псковской области.

Я вспоминаю дороги и холмы. Когда ты шёл, шёл, просто шёл, а внизу речка. Я вспоминаю стук дятла весною. Потом аистов, а они известные барабанщики! А ещё весною голову поднимешь – летят гуси. А потом ещё раз поднимешь – журавли…

Я работала в то время в местном деревенском зоопарке небольшом. Для попавших в беду или в какую-нибудь ещё передрягу зверей, птиц. Для малышей, оставшихся по каким-то причинам без родителей. Для животных и птиц – отказников. Это те, от которых отказались их хозяева.

И у нас там было много кого. Был енот Ракета – после всем известного фильма. Были сурикаты (это после «Короля Льва»). Были и попугаи-отказники (а уж с ними мультфильмов и фильмов вообще множество). Не припоминаю фильма с альпакой, но у нас был альпака. И он в нас без зазрения совести плевался.

Вот я чищу, допустим, ему его прекрасные ножки, опушённые, как у пуделя, проверяю миниатюрные копытца, расчёсываю колтуны на длинной шерсти, выстригаю налипшие чёрные горошки или чищу его сзади, голову ко мне повернёт: «Так-так-так, я не вижу сейчас, ты где?» – и уже тогда, сложив губы бантиком, плюнет. И для него всегда было важно плюнуть именно какому-нибудь человеку в лицо, а не в пространство.

Была у нас и обезьянка-верветка. Были лебеди. У чёрного лебедя красный клюв, сигнальный. Когда вечером ты мимо уличных вольеров идёшь, он промелькнёт. А у лебедя-кликуна клюв лимонный (мой любимый!). Любовь у меня к кликунам невероятная! И именно за лимонный этот клюв, искрящийся на сверкающем снегу, мерцающий под луной или сливающийся с жёлтым ворохом листьев.

И патагонские зайцы у нас были. По-другому они зовутся мары. Это зайцы с длиннющими усами, так приятно щекочущими щёку, когда зайца на руки берёшь.

Был Уголёк – это вьетнамская чёрная свинья. Глаза Уголька были спрятаны под кустистыми бровями, щетина его напоминала плавник. Когда зимою гулял, горячее дыхание из него вырывалось, как из топки. Снег падал на него, как на горячие угли, а не защищённый мехом бок смотрелся как бочок у испёкшейся картошки.

Свиные девчонки, тоже все чёрные, то есть той же породы, тоже были в теле. Они переваливались во время прогулок с боку на бок. По дорожкам зоопарка бродили надменные гранд-дамы на подворачивающихся из-за тяжести ножках-каблуках.