Ирина Лукьянова – Кто у нас такой хороший? (страница 6)

– Мама, у Муси в клетке мышь!

Я прибежала на крик Андрюшки. Муся дремала на полу клетки, а рядом с ней возилась – ну не мышь, конечно, но что-то мохнатое размером с мышь. Вроде как мышь, но с пушистым хвостом и огромными усами. А рядом ещё одна.

Потом на кухне завопила Стрелка. Так, как будто встретила врага, как минимум – чёрно-белую Асю из соседнего дома. Враг обнаружился рядом – третья мышь. Ну, или не мышь. Мы нежно подобрали это существо, заперли Стрелку на кухне с едой и внимательно разглядели. Или-не-мышь была зубастая, глазастая, усатая, с кисточкой на хвосте, с кенгурячьими задними лапами. Она отличалась от взрослой шиншиллы только ушами. У взрослой шиншиллы уши стоят на макушке, а у маленькой – прижаты.

Четвёртая или-не-мышь была поймана за шкафом, где уже пристраивалась жрать обои.

Мы нервно оглядывались и прислушивались: не завозится ли где-нибудь пятая или-не-мышь. Но всё было спокойно. Отец новорождённых Пунш вылез из гамака и меланхолично жевал сено. Мы сразу отсадили его в запасную клетку – на всякий случай, вдруг решит обидеть детей. А младенцев собрали и ссыпали в клетку к матери. Младенцы, пища и толкаясь, рванули занимать очередь за молоком. Мать поглядела на нас с укором, будто спрашивая, дадут ли ей спать в этом доме, и развернулась молоком вперёд.

Молока оказалось мало. У шиншилл, как у людей, два соска, а не как у собак – в два ряда по всему пузу. И рожают шиншиллы, как люди, – одного детёныша, ну двух. Трёх иногда. А чтобы четырёх – это как у людей четверняшки. Но рождаются они не как какие-нибудь человечки или мышки – голые, розовые и беспомощные. Нет, они выходят в этот мир уже одетые в шубки, вооружённые острыми зубами, смотрят открытыми глазами и готовы покорять пространство.

Пока я об этом всём размышляла, двое младенцев подрались за молоко и пустили в ход острые зубы, а ещё двое расползлись-таки покорять пространство: сплющили свои головы, сделались плоскими, как коврики из мышиной шкурки, просунулись сквозь полуторасантиметровую щель между прутьями клетки и отправились по своим делам.

Мы разняли дерущихся и установили очередь в столовую. Затем отсадили пообедавших, отловили сбежавших и отправили кормиться. Двое отобедавших влезли на прутья клетки и собрались бежать. Двое голодных устроили драку.

Так дело не пойдёт, решили мы. Нашли в хозяйстве моток стальной проволоки и натянули ее поперёк прутьев. Дети потыкались-потыкались в проволоку мордами, вздохнули и отправились драться.

Я пошла читать форум шиншилловодов. И писать «помогите, люди добрые». Шиншилловоды спали и не откликались. Только один предложил взвесить малюток, чтобы посмотреть, наедаются ли они.

Я притащила кухонные весы и стала взвешивать. Но как только я взвесила первого (48 граммов) и отпустила его в клетку к братьям и сёстрам, он растворился среди них. Все четверо были одинаковые: светло-серые, спинка чуть темнее головы, хвост с кисточкой, усы до середины спины. Они вообще никак не отличались друг от друга. Ну, только если им заглянуть под хвост – тогда можно было углядеть, что двое – мальчики, а двое – девочки. А по-хорошему-то надо было им дать имена и вообще как-то научиться понимать, кого уже взвесили, а кого нет.

И вот тут дочь сказала:

– Давай их пометим.

– Ага, как кур у бабушки, – откликнулась я.

В маленьком городке у бабушки каждый хозяин метил своих кур – один чернилами, другой зелёнкой. По улицам ходили куры с фиолетовыми и бирюзовыми пятнами на спинах.

Шиншиллам мы всё-таки решили выкрасить хвосты. И выкрасили: в красный, синий, зелёный и жёлтый. Теперь младенцы вроде бы стали отличаться друг от друга, и мы задумались об именах.

Я предложила назвать их по-льюисовски: Питер, Эдмунд, Сьюзен и Люси. Но дети забраковали мою идею и разрешили мне назвать только Люси, самую маленькую и шуструю. Хвост у неё был жёлтый.

Самую толстую, важную и сильную, с красным хвостом, Женька назвала Пеппи, а весёлого и ручного мальчишку с зелёным хвостом – Юм-Юмом.

Андрей долго думал и предложил для последнего парня имя Дюран – в честь любимого мастера комиксов. Хвост у Дюрана был синий. А сам Дюран – замкнутый, необщительный и малоподвижный.

Дети обрели свои индивидуальности, поели и собрались спать. Ну и мы разошлись по кроватям.

Утром оказалось, что брат и сёстры покалечили Юм-Юма: ободрали ему кожу на голове, оставив плешь размером с десятикопеечную монетку, и порвали нижнее веко на одном глазу. Малыш сидел грустный, скукожившийся, бедный – и, кажется, собирался помирать. Пеппи на него цыкала и покушалась. Мы отсадили Пеппи.

Я кинулась на форум шиншилловодов.

«Детям не хватает молока! – сказали шиншилловоды. – Мать не рассчитана на кормление четверняшек. Поэтому они дерутся за жизненный ресурс. Детей надо срочно докармливать. А ещё надо завести кухонные весы и взвешивать на них щенков. И записывать привес».

Щенки – это дети шиншиллы. Так их правильно называть.

Докармливать их положено десятипроцентными сливками. Из инсулинового шприца без иглы. Фигня вопрос, сказала я. Детей кормили, собак кормили, что мы – с шиншиллами не справимся?

Не справились.

Фигня вопрос – это выдрать пассатижами иглу из инсулинового шприца и набрать в него сливок. А вот дальше начинается квест.

Щенок шиншиллы, когда его берёшь в руку, чтобы накормить, вертится, как щенок чёрта, если я правильно его себе представляю. Всунуть в него инсулиновый шприц со сливками – дохлый номер: по усам текло, в рот не попало. Усы у шиншилл пышные, красивые, течёт по ним выразительно. Но если младенцы собираются помирать от голода, моя задача – впихнуть в них эти сливки.

Уделавшись сливками по самые уши, я поняла, что младенцев надо обездвижить. Лучше всего спеленать, вот прямо как человеческих младенцев. Но какая же пелёнка подойдёт щенку шиншиллы? И тут до меня дошло. Носовой платок.

Берёшь платок, кладёшь туда зверька, пеленаешь, как грудного младенца. Скручиваешь пелёнкой лапки, берёшь в левую руку, подносишь шприц и ждёшь, пока разинет рот. А когда разинет – скорей туда сливок.

Кормить младенцев полагалось каждые три часа, чтоб не померли от голода, и всякий раз записывать привесы.

С крашеными хвостами и именами дело у нас пошло на лад: по крайней мере, мы перестали путать малюток.

Пеппи была чемпионом по привесам. Она ела больше всех, быстро толстела и собиралась стать крупной, красивой и независимой шиншиллой. Такие шиншиллы становятся матриархами, кошмарят всех вокруг и обкусывают женихам усы, чтоб понизить им самооценку. У шиншилл вообще матриархат: женщины у них главные, они сами решают, за кого выходить замуж. А если им что не нравится – не только усы могут жениху откусить, но даже и пальцы на передних лапках. Дикие нравы, что делать. Кажется, это именно она ободрала Юм-Юма. Доказать не могу, но подозреваю.

Дюран, второй по привесам, был упитанный, спокойный и безучастный. Полностью погружённый в себя, он молча сидел в клетке, никуда не ходил и, кажется, пытался достичь нирваны. К людям он был совершенно равнодушен.

Юм-Юма нам приходилось не только кормить, но и постоянно обрабатывать его раны. Мазать глазной мазью глаз, ранозаживляющей – круглую тонзуру на голове. Тонзура – это выбритая макушка у католического монаха. Бедный Юм-Юм как раз выглядел так, будто сбежал из монастыря. Он быстро привык к рукам, с удовольствием бегал по нам, приходил здороваться: нюхал наши носы и смешно шевелил усиками. Он стал самым ручным из всей четвёрки.

Люси, самая маленькая, целыми днями упражнялась в акробатике. Она лазала по клетке, как по шведской стенке, а когда добиралась до потолка, по-обезьяньи, на одних передних лапках пересекала его по диагонали, попеременно хватаясь за прутья то правой, то левой.

Труднее всего было соблюдать трёхчасовые интервалы между кормлениями – особенно когда ты учитель и у тебя пять уроков подряд. Я мчалась домой после уроков, воображая, что мои малюточки там уже полегли рядком, ослабевшие от голода, а то и вовсе околели.

Малюточки меня встречали живым и весёлым писком. Пеппи спокойно выходила, вставала на задние лапы и изображала усами «жрать давай», Люси носилась вертикально вверх-вниз по отвесным стенкам, Юм-Юм пищал и просился на ручки, а Дюран делал вид, что его ничего не интересует. Их мама Муся смотрела на меня, как одна мать смотрит на другую, и выражала лицом «забери их от меня хоть минут на пятнадцать». Муся отощала, из неё лезла шерсть.

Дети как-то удивительно быстро подросли. Чернила с их хвостов стёрлись, но мы уже и без чернил умели отличать самодовольную Пеппи от замкнутого Дюрана, а гиперактивную Люси – от дружелюбного Юм-Юма.

У Юм-Юма зажил глаз, а от тонзуры на макушке осталась только небольшая вмятинка в красивом бежевом меху.

Все дети отрастили красивые розовые ушки, а на ушках появились хорошенькие тёмные конопушки, как у их папы Пунша.

Мама Муся научила их купаться в песке: рыть его передними лапами, бросаться в него, вертеться, отряхиваться. «Купание шиншиллы» – любимый семейный аттракцион: гости замирают, недоверчиво ржут и хватаются за телефоны – снимать видео.

Но тут стало понятно, что шесть шиншилл мы себе не оставим и что наших подросших детей надо отпускать куда-то в новую жизнь. Первой от нас ушла Пеппи, самая сильная, самая красивая, самая нахальная, – её немедленно купили, чтобы она стала единственной принцессой в богатом доме. Я спокойно продала Пеппи: не могла ей простить драную макушку Юм-Юма. Но продавать остальных малышей я не смогла. Они же мои деточки, мои маленькие, нежные, моими руками выкормленные, в платочек завёрнутые!