Ирина Лейк – Сто способов сбежать (страница 8)

– Не успела пообедать, – объяснила Лена, лизнула палец и продолжила: – А после развода она тогда квартиру получила, от молкомбината еще давали, а потом они взяли, да и опять поженились, кто проверять-то станет, и ребенок при этом ведь не от него. Ну не ловкачи, ты скажи?

Марина сказала «угу». Попросить Лену перестать жевать и крошить она постеснялась.

– Я бы пожаловался администратору, ты же ей деньги платишь, – возмутился Алеша, когда Марина, хихикая, рассказала ему про это вечером. Но она только отмахнулась. Подумаешь, какая ерунда, не ссориться же из-за этого с хорошим косметологом. Да и кто знает, что бы Лена стала рассказывать про Марину, начни та возмущаться. И, в конце концов, не горячий же чай она пила у нее над головой. Так что Лену, массажи и маски Марина не бросила.

– А как мы поедем, ты нестриженый! Алеша! Ну я же говорила!

– У меня было полно работы.

– Сложно в парикмахерскую зайти?

– Можно подумать, у меня косы до пояса, Марина. Какая разница? Кто меня там знает?

– Как, какая разница? Ты посмотри, какой ты заросший! Мне как будто надо, чтобы на меня пальцем показывали?

– Кто? Ты тут при чем?

– Люди скажут, что за жена такая, почему не проследила, муж неухоженный.

– Там это вообще никого не интересует.

– Ой, да ладно. И фотографии! Ни показать никому потом, ни выложить.

– Ну, фотографируйся одна.

– С какой это стати? Как будто я не замужем, что ли?

– Тогда надену кепку.

– Скажут, Алексей лысеет.

– Там схожу и подстригусь. Подумаешь, проблема.

Дедушка ожил, святой Исидор был разжалован, и бабушка хотела тайком снести икону в церковь, дабы избавиться от напоминания о своем постыдном обмане, но Маринина мама успела перехватить ее уже почти у двери, вцепилась в мученика и категорически воспрепятствовала его исходу из дома.

– Нет уж, пусть останется, – шипела она на бабушку в коридоре. Зять Виталий прилег вздремнуть после обеда, и перепалка происходила на пониженных тонах.

– Да зачем, – сопела бабушка, вытягивая из цепких дочерних рук сумку с образом. – К чему нам это, пускай он людям послужит. Кому надо за утопленников помолиться.

– Вот мы и будем теперь молиться за утопленников, – не сдавалась крепкая настырная дочь, – с большим усердием будем молиться, чтобы нам было неповадно в следующий раз еще что-то сочинить, да, мама? У тебя точно больше никаких секретов от нас нет? А то вдруг еще кто-то в дверь позвонит. Может, и дядю Валеру на стройке не убило?

– Как у тебя язык поворачивается, Таня?

– Отлично поворачивается, это у меня наследственное, язык без костей. Вся в мать!

– Да не тяни ты так, это же икона!

– А что, боженька меня накажет? Пришлет еще одного папеньку, а то от этого хлопот мало?

– Он старается!

– Он смердит! И пердит!

– Таня, прекрати сейчас же! Дай сюда!

– Не отдам, пусть остается!

– А что тут мои девочки затеяли? – раздалось совсем рядом, отчего бабушка выпустила из рук сумку и отшатнулась к вешалке, а Маринина мама отлетела прямиком в руки своего родителя.

– Я все равно пойду! – выдохнула бабушка.

– Сходи, сходи, – отозвалась Татьяна, отбиваясь от дедушки. – Прикупи там еще парочку, кого-нибудь посильнее: Тихона, Трифона – не знаю, кто там помогает от паразитов в доме. – Она поправила сбившуюся прическу и гордо прошагала на кухню. Дедушка бодро потрусил за ней.

Он был совершенно инородным элементом в образцовом мире, существующем строго в соответствии с правилами приличных людей, но при этом идеально в него вписался. Как будто в холодный и строгий музейный зал притащили обогреватель, разбросали веселые разноцветные коврики, повесили гирлянды и поставили стол с пирожками, бутербродами и горячим чаем для всех желающих. Дедушка был отмыт, побрит и подстрижен и теперь разгуливал по дому в трусах, без умолку рассказывал скабрезные байки, за завтраком без спроса солил и перчил всем яичницу, утверждая, что так вкуснее, ел рыбные консервы прямо из банки, откусывая от луковицы, а потом с жирными усами лез целоваться к бабушке. И удивительно, бабушка при этом, конечно, громко визжала и картинно отбивалась, но ей явно нравилось, иначе почему бы спустя всего пару недель дедушка переехал с дивана в гостиной в бабушкину спальню. На следующее после этого события утро дочь Татьяна поджидала родительницу на кухне, фыркая от возмущения и твердо намереваясь стребовать с нее объяснений столь скоропостижного грехопадения, но бабушка не повела и бровью, не поддалась попыткам втянуть себя в дискуссию, а только громко объявила, что они с дедушкой, между прочим, состоят в венчаном браке.

– Да он тридцать лет прожил с другой женщиной! – взорвалась Татьяна.

– А со мной венчался. Браки, Танечка, совершаются на небесах, – с совершенно блаженной улыбкой сообщила ее мать, строгий и справедливый матриарх, а на следующий день купила себе на рынке розовый китайский халат с жуткими цветами и кисточками. Татьяна поняла, что битва проиграна.

Дедушка остался. Встроился в идеальный правильный мир кусочком абсолютно чужого пазла, отчего мир, конечно, посыпался, но при этом не развалился, а стал только лучше, по крайней мере, для одного человека – для Кати. В ее жизни этот дедушка был с самого начала, с момента зарождения ее мира, когда она сама была в нем еще синим кульком, и лучше этого дедушки никого для нее не было. Не потому, что других она не знала – просто их взаимная любовь друг к другу была бесконечной, безусловной и всепобеждающей.

Отстаивая свои права и осваивая территорию, дед через несколько дней после внезапного чудесного воскрешения притащил в дом свои вещи, несмотря на громкие протесты Татьяны и крики об антисанитарии, блохах и крысах. Сначала он приволок древний картонный коричневый чемодан со старой одеждой, оклеенный кожзамом, и терпеливо возвращал его с помойки каждый раз, когда его уволакивала туда родная дочь. В их кровном родстве сомневаться не приходилось, оба были патологически упрямы – миграции злосчастного чемодана длились недели две, пока дед однажды не сплоховал и не зазевался, и чемодан то ли увезли мусорщики, то ли перехватили местные бомжи. Не в силах пережить потерю, дед в тот же вечер устроил форменные поминки, напился сам, напоил зятя Виталия, и в конце концов оба рыдали на кухне, перемазав все вокруг копченой скумбрией. С появлением деда дом и весь мир как будто обретал новые краски, новые запахи, новые звуки, совершенно для него не подходящие, но такие яркие и живые, и если Маринина мама воспринимала все это как однозначный крах, распад и катастрофу, то сама Марина тайком все время радостно удивлялась, как ребенок, который все детство провел в стерильном манеже, а теперь вдруг дорвался до восхитительной грязной песочницы. Дед рыдал по своему чемодану и причитал навзрыд, бабушка тоже начала всхлипывать, пахнуть валокордином и смотреть на Татьяну обиженным взглядом, а собака Буся просто маялась животом – годами не зная ничего, кроме правильного собачьего корма, она вдруг оказалась в раю из костей, кусков колбасы со стола и хвостов той самой восхитительной копченой «мерзости». Дочь Татьяна в тот вечер сначала поймала себя на мысли о том, что вполне готова нанести живому человеку увечья, несовместимые с жизнью, но потом прониклась, размякла, усовестилась и на следующий день в качестве извинения купила родителю новый чемодан с выдвижной ручкой и на колесиках. Дед не стал дуться и капризничать, с восторгом принял подарок, облобызал всех, кто легкомысленно попался к нему в заскорузлые объятия, и с тех пор таскал чемодан с собой везде: на рыбалку, в гаражи, в собес и на рынок. Маринина мама очень скоро пожалела о том, что дала слабину, потому что новый чемодан был воспринят дедом как абсолютный карт-бланш – после него в доме появились два разномастных колеса от мопеда, огромный неработающий радиоприемник и аккордеон – нехитрое, но крайне ценное дедово приданое.

– Катя сказала, она отвезет нас в аэропорт.

– Отлично.

– Хорошо, конечно, что она сама за рулем, но носится по городу, как таксист.

– И прекрасно.

– Как-то это для девочки…

– Очень правильно и очень удобно. Ни от кого не зависит и в автобусе не толкается.

– Вот я как раз про это.

– Про автобус?

– Про «не зависит». Тебе не кажется, что Егор – все-таки не совсем то. Они уже четыре года дружат, а он все никак ей предложение не сделает. Это несерьезно.

– Марина, открою тебе секрет, они не дружат.

– Ой, не надо сейчас этих твоих шуточек.

– Тогда и говори нормально, а то стала как твоя бабушка. Катя с Егором живут вместе, как нормальные современные молодые люди.

– Не цепляйся к словам – дружат, встречаются, живут… У меня вот вчера Анна Васильевна про Катю спросила, а я даже постеснялась сказать, что они не расписаны. А живут!

– И это проблема?

– Конечно.

– Боюсь, это твоя проблема. И проблема Анны Васильевны. Но никак не Кати и не Егора.

– И тебе, как отцу, все равно?

– Мне, как отцу, отлично. Моя дочь счастлива.

– Это все дед… Всех перепортил.

Как получилось, что у хронически хороших и правильных Марины и Алеши могла получиться такая Катя, было в семье большой загадкой. Видимо, какая-то вечно подавляемая хромосома вдруг взбунтовалась, прорвалась и манифестировала во всей красе. Правда, у Марининой мамы была другая версия – та, что ходила по дому в трусах, исполняла на аккордеоне что-то отдаленно похожее на «Амурские волны» и отвратительно влияла на и без того непростого ребенка.