Ирина Лемешева – Тонкие нити судьбы (страница 5)

– Я сначала заподозрила воспаление лёгких, но горло не оставляет сомнений: фолликулярная ангина, можно и мазок не брать. Стрептоккок налицо. Отсюда и температура типичная, и общее состояние. В больницу не возьму. Выпишу антибиотики. Колоть есть кому?

– Найдем, – уверенно ответила мама.

– Ну, и отлично. Папочка, бегом в аптеку, тянуть не советую, – она протянула рецепт Вене. – Славный у вас малыш, – улыбнулась замершей Лиле. – Не волнуйтесь, лекарство сильное, результат увидите практически сразу. Давайте первый укол я сделаю прямо сейчас, не будем время терять, пока папу дождемся.

Она сделала укол и закрыла чемоданчик.

– Выздоравливай, герой, – она потрепала мальчика по макушке. – Все будет хорошо.

Мама вышла проводить её в прихожую, а вернувшись, коротко бросила дочери:

– Собери, все, что нужно, уже сегодня переедешь к нам.

– Мам, с таким больным ребенком?

– Такси везет, – отрезала мама. – Сейчас лекарство дождемся и поедем. У нас в доме Нана из последнего подъезда, она скорая помощь. Хорошо делает уколы, все хвалят.

Веня вернулся через полтора часа с упаковкой ампул.

– Искал дежурную аптеку, – объяснил он суетливо.

– Все нормально, лечение уже начали, слава богу, врач попалась толковая и душевная. Ну, а мы уезжаем, кто его здесь колоть будет? А у нас Наночка – волшебная палочка. Никому не отказывает. Так что, попрощаться можем и сейчас. Счастливого пути, Вениамин, и успехов на новом месте.

Мама произнесла это ровным голосом без сарказма и подкола, назвав зятя полным именем и этим как бы подчеркнув важность момента. – Ждем от тебя весточек, пиши и поподробнее обо всем.

Она мельком взглянула на часы:

– Лика! Ты готова? Такси я уже вызвала. Будет через пару минут.

Мама с ребенком на руках поспешила на улицу.

– Я не знаю, как получится, смогу ли приехать в аэропорт. Ты просто захлопни дверь, а ключ оставь тете Клаве со второго этажа. Мне еще надо будет приехать, вещи забрать.

– Да, конечно, – он торопливо поцеловал ее в щеку. – Так все по-дурацки, не вовремя.

– Дети никогда не болеют вовремя, да и взрослые тоже, запомни это, Веня.

Она вышла, не обернувшись, в холод декабрьской ночи, не застегнувшись, лишь небрежно накинув капюшон и повязав шарф.

Матвей горел ещё три дня, температура не падала, несмотря на уколы, которые делала красотка Нана. Несмотря на теплые полоскания и прохладные компрессы. Малыш почти не спал ночами, капризничал днем, и Лиля могла лишь немного вздремнуть вечером, когда ее сменяла мама, вернувшись с работы.

Ни о каком аэропорте речь не стояла: Веня с Инессой улетали днем, когда оставить ребенка было не на кого.

Лиля надеялась, что муж заскочит попрощаться с сыном до поездки в Шереметьево – всего-то две остановки от дома Инессы до дома ее родителей. Не вышло. Так он сказал, позвонив уже из аэропорта, путанно пытаясь объяснить, что за ними пришла машина приятеля Инессы и надо было кого-то еще захватить по пути, а время поджимало, времени было в обрез, ну, ты же понимаешь, и к тому же – пробки и вообще – все на нервах.

– Я понимаю, ничего страшного, попрощаемся по телефону. Матюша всю ночь не спал, температура держится, сейчас задремал, будить его, конечно, не стану. Хорошего полета тебе и мягкой посадки.

Она намеренно произнесла “тебе”, не желая даже по телефону употреблять имя свекрови. Между ней и этой женщиной все было кончено: можно было простить нелюбовь к себе, но невнимание к своему ребенку Лиля простить не смогла. Она ей никто, эта Инесса с ее походкой и холодным взглядом всегда аккуратно подведенных глаз. Никто. А Веня? Веня – Матюшин папа, этот факт не изменить никому и никогда, так она думала, точнее – в этом она была уверена. Все остальное покажет время.

Глава 2

Сначала писем не было, долгих полтора месяца; потом они посыпались где-то раз в неделю-полторы. Яркие марки, как на конвертах, которые когда-то, в детстве, таскали ей пацаны из пионерской комнаты.

“Алые губы, белая грундь,

Милая Лиля, меня не забудь. “

Нет, ничего такого Веник не писал, это не проскальзывало даже между строк. Такие себе письма – “записки путешественника”. Факты, расцвеченные восторгами от Италии. Описание Рима и тут же – подробный отчет о продажах: о том, как хорошо идут мелочи, типа гжели и хохломы, а вот фоторужье пока продать не удается – цену дают намного меньше, чем он ожидал.

Она читала его письма вслух вечерами, мама качала головой, а отец усмехался презрительно:

– Коммивояжер. А вроде ты, доча, за химика выходила замуж.

– Алик, перестань, там все торгуют, выживать надо как-то. Мы должны бога благодарить, что Лиля с ребенком не поехали. С больным малышом столько нервов и забот и это дома, а если в дороге? И неизвестно, сколько они там в этой Италии просидят.

– Права, Фаечка, все – к добру. И что бы не случалось, жизнь мудрее нас, она вывезет, а сопротивляться – это все равно, что против течения плыть. Прорвемся.

Эту папину фразу Лиля слышала с детства и не раз убеждалась в ее справедливости.

Все шло своим чередом: справили Новый год, выздоровел Матвейка, Лиля вернулась на работу. Взяли няню – маму той Лили, которая сшила ей платье на свадебный вечер. Мария Ивановна приходила к ним домой и прекрасно справлялась с малышом.

Здесь, в своем доме, в своем дворе, среди соседей, знакомых с детства, Лиля чувствовала себя защищенной. До весны пусть ребенок сидит дома, а не цепляет всевозможные инфекции, которых полно зимой в их огромном городе. Навела справки для перевода сына в новый детский садик, поставила на учет в поликлиннику. Все проблемы решались одна за другой, без спешки и напряжения. Она ежесекундно ощущала поддержку родителей и вспоминала фразу Лоры: “они у тебя такие…” Да, такие. Преданные и любящие, на которых всегда можно положиться, превращающие все проблемы в нечто совсем незначительное. И это, наверное, нормально в семье, где живет фея. Прозвище, данное маме папой, прижилось, а Матвей, который после болезни стал говорить намного лучше и чище, так и называл ее “баба Фея”. Мама таяла от счастья. Лилю он звал ее домашним именем “Лика”, к деду обращался “Дедалик”, а свою няню называл Машаня.

Лиля иногда спрашивала сама себя: скучает ли она по мужу? И не могла однозначно ответить на этот вопрос. Сказать “да” было бы неправдой, сказать “нет” – обличить себя в какой-то душевной неполноценности. Но уж слишком скоропалительным был их брак, слишком сильно изменился Веня после рождения сына, слишком частыми стали его поездки к матери и ночевки у нее.

Для него это был “приемлемый вариант” – разумный и практичный. И только сейчас, по прошествии двух с лишним лет, Лиля начала понимать, что эта идея с отъездом родилась именно тогда. Они сидели вечерами за чаем из этого изысканного сервиза – пузатый чайник, синие чашечки с золотым ободком – и вынашивали, обсуждали, перебирали варианты, не считая нужным посвящать её в свои планы. А еще она поняла, что есть в жизни ситуации, когда расчет, практичность и здравый смысл становятся совершенно не важными, а наоборот – могут разрушить все самое светлое и хорошее. Что есть вещи незыблемые, устоявшиеся веками.

“Муж и жена – одна сатана”.

“ Да прилепится жена к мужу своему “ – все эти крылатые фразы были из одной оперы, а суть их была проста: даже самая любимая и замечательная мама не может, нет – не должна – занимать главное место в жизни мужчины.

У них получилось по-другому. Почему? Потому, что не протестовала и молчала? Предоставила Вене возможность жить на два дома, основываясь на логике и здравом смысле. И вот, сегодня, она должна витиевато отвечать на вопросы Матюши : “А где мой папа? На работе?”

Как-то папа, услышав эту занимательную беседу, вздохнул:

– Он привыкнет. И спрашивать перестанет. И забудет очень быстро. Так это у детей.

К лету письма стали реже, изменилось их содержание: кончились рассказы о продажах, непродаваемых фоторужьях и достопримечательностях Италии: Веня с мамой приехали в Америку, в Нью-Йорк, сняли маленькую и тёмную квартирку в Бруклине, занялись языком.

– Странно, – удивилась Лиля. – Насколько я помню, сестра Инессы живёт в Бостоне, а они хотели объединиться.

– Ой, доча, святая простота и наивность ты у меня! Если они с такой легкостью отказались от сына и внука, ты думаешь, что им сестра эта нужна. Видимо, в Нью-Йорке условия лучше, больше помогают вновь прибывшим, легче адаптироваться.

– Ну, да, – прошептала она. – Более приемлемый вариант.

Она закончила институт, но продолжала работать в библиотеке: привлекал более гибкий график и возможность больше уделять внимание сыну.

– Вот, на следующий год, – уговаривала она себя. – Когда Матюша подрастет.

Почти совсем прекратились их вылазки в театр: потихоньку выходили замуж девчонки, и распалось их театральное братство. Остались лишь телефонные разговоры и приятные воспоминания о премьерах и их посиделках до спектаклей.

Она перестала ждать письма от мужа, которые были очень редкими, а звонков не было ни разу. Как-то он все-таки позвонил. Долго сетовал на занятость – не поверишь, нет времени письмо написать, да и писать особо не чем. Жизнь однообразна: дом-работа. Мама что-то сдала последнее время, и вообще они подумывает о Бостоне, все же семья, какая-никакая.

Это “какая-никакая” резануло. Ради этой сестры и задумывался весь этот проект; ради неё Веня оставил жену и маленького сына. Бросил работу в лаборатории и страну, в которой не надо было учить язык, пробиваться и устраиваться. Улетел за океан ради какой-то тетки, с которой они даже не видятся. Он путанно объяснял что-то о своей работе, из чего Лиля поняла, что о работе по специальности можно пока только мечтать, зарплата мизерная, а оплата квартиры невероятно, нет – фантастически дорогая! И вообще – очень много расходов. И звонить тоже дорого – эта фраза сразила ее наповал, захотелось просто бросить трубку и не слышать больше торопливую скороговорку о том, как все плохо и тяжело. Она молчала, физически ощущая, как скачут его слова и фразы, отскакивают от нее, словно мячик в пинг-понге; молчала, совершенно не понимая, о чем говорит Веня, ее муж и папа Матюши.