Ирина Лемешева – Тонкие нити судьбы (страница 7)

“Нажим – волосяная, нажим – волосяная” – это в прошлом. Странно, что многие вещи, которые когда-то были так важны, через некоторое время становятся совершенно лишенными смысла. Да, можно отменить каллиграфический почерк, занести его в графу “бесполезное и никчемное”, не стоящее усилий и времени, потраченных на выписывание этих округлостей и витиеватых вензелей. Но как можно было занести в эту графу собственного сына, полностью вычеркнуть из памяти улыбчивого и круглоголового Матвейку – этого она не понимала.

Уже несколько лет от Вени не было ни слуху, ни духу.

Как-то высказала свои мысли папе и услышала в ответ: а оно тебе надо?

Она ни о чем не спрашивала Лору, а та молчала; этой темы между ними просто не существовало , хотя они очень сблизились со времени их работы в одной школе.

Все шло своим чередом: рос сын, на работе ею были довольны и руководство и родители. Одно тревожило и не отпускало: состояние мамы. Она копошилась на кухне, много времени уделяла внуку, но Лиля чувствовала: что-то происходит с того дня, с той майской субботы, когда она принесла в дом этот коричневый конверт.

Мама не жаловалась, не бегала по врачам, но она стала другая. Это видел и папа, бросающий на неё изредка тревожные взгляды.

– Все нормально, Алик.

Она улыбалась какой-то слабой, беспомощной улыбкой, почти забросила кухню и оживала только рядом с Матвеем.

Почти месяц пролежала в неврологическом стационаре, который славился сильными врачами.

– Если бы вы жили где-то в глубинке за Уралом, я бы посоветовал вам ехать в Москву, а так, – врач, похожий на состарившегося Атоса, развел руками. – А так – думайте сами.

Мысль об отъезде папа озвучил на дне рождении внука. Он передал Лиле бумажку с номером телефона.

– Позвони. Это номер учителя иврита. Ведёт небольшие группы. Его очень хвалят. Нам с Фаечкой это уже ни к чему, навряд ли пригодится. К нему, – он кивнул на внука, – все само придет, без усилий. А для тебя это будет лучшим багажом. Да нам и везти особенно нечего. Всю жизнь отработали на совесть, а богатства особого не нажили. Вот квартиру жалко.

Он задумался.

– Ну, думаю, что и это не самое страшное. Потерявши голову, о волосах не плачут. Правда, Фаечка?

Она кивнула с неожиданно проснувшись интересом в глазах.

Почти два года Лиля отходила на занятия. Это была действительно небольшая группа – всего пять человек. Учителем был молодой парень, на которого они – люди разных возрастов – смотрели, как на Бога.

Язык ей понравился сразу – своей мелодичностью и непохожестью ни на что. Это позже пришло восхищение его конструктивностью, возможностью создавать слова по схемам, зная лишь три буквы корня. А вначале, глядя на таблицы, начерченные Даниэлем, она неуверенно спросила:

– Вы действительно считаете, что это можно выучить, хотя бы теоретически?

– Не вы, а ты, – поправил он её с улыбкой. – В иврите нет обращения на “вы”, мы все братья.

Глава 3

Они уехали зимой восемьдесят девятого.

– Вовремя, бар-мицву Матвею отметим уже на месте.

Потом Лиля не раз задумывалась, каким мудрым и прозорливым оказался её папа. Как вовремя они поднялись и получили хотя бы небольшое, но преимущество перед той валом вновь приезжих, который обрушился на страну через год.

Они сразу сняли квартиру в Тель-Авиве, в стареньком двухэтажном домике на первом этаже с маленьким палисадником.

– Дом, конечно, бедовый, развалюшка, а не дом, но квартира совсем неплоха, – отметил папа. – И район тихий.

Потом выяснилось, что район не только тихий, но и очень удобный для жизни: рядом была школа и поликлинника, небольшой супермаркет и отделение почты, а на соседней улице, буквально за углом – остановка автобусов и маршруток.

Им не нужна была помощь: Лиля прилично говорила на иврите и уверенно решала все дела, необходимые на первом этапе.

Мама немного пришла в себя, но отказалась от ульпана, привычно взвалив на себя кухню.

Папа было начал учёбу, но через месяц аккуратных посещений занятий заявил:

– Нечего мне там делать. Молодежь сплошная. Не хочу позориться, да и незачем. В этой стране вполне можно прожить и без иврита: русских немало, идиш выручает, а иврит – так у нас личная переводчица есть, да и второй не сегодня-завтра появится. Правда, Матвейка?

– Я уже не Матвейка, меня в школе зовут Мати.

– Ну, Мати, так Мати, тоже звучит. Мати Линецкий – красиво, представительно и солидно.

Ещё перед выездом Лиля поменяла сыну фамилию. Папа, обычно сдержанный, настоял на этом.

– Чтобы духу его не было! – процедил он сквозь зубы, и Лиля поняла: он никогда не простит зятя.

Сосед пристроил папу на работу в типографию, и он необыкновенно этим гордился.

– До пенсии ещё поработаем, нечего дома сидеть. Деньги лишними не бывают.

Этот же сосед пригласил папу в синагогу и вскоре эти посещения стали регулярными. Папа ни на чем не настаивал, но как-то само собой получилось, что в пятницу стали зажигать шабатние свечи. Это было ново, красиво, празднично и никто не был против.

Лиля подрабатывала и планировала поступление в колледж, чтобы получить право преподавания в школе. Но уже через несколько месяцев папа вернулся из синагоги сияющий.

– Вот, Шимон, вот человек, а ведь я даже и не просил, так, немного намекнул. Готовься, доча, народ поднялся, летит огромное количество и почти все – без иврита. С педагогами напряженно. В общем, Шимон навел справки, попросил кого надо. Тебе надо будет закончить трехмесячный курс и будешь преподавать иврит вновь прибывшим.

– Я?

– Ты, ты. А кто два года занимался, не поднимая головы? Шимон с тобой общался, он уверен, что ты справишься.

На курсе она занималась с израильтянами, иврит там не учили, акцент был на методику преподавания. Было совсем непросто, но Лиля почувствовала, как быстро, просто на глазах вырос ее уровень.

В июле отметили бар-мицву Мати, в той синагоге, в которую ходили Шимон и папа, и это было необыкновенно торжественно и волнительно.

На Рош а шана Шимон пригласил их в гости к сыну. Такой замечательный обычай – показать новым репатриантам, как принято отмечать праздники.

Частный дом, столы, накрытые во дворе. Белые скатерти и красивая посуда. Народу было много: и семья, и друзья. Весело и шумно. Много детей в белых рубашечках и нарядных белых платьях. Маленькие принцы и принцессы с тщательно расчесанными кудрями. Родители, спокойно воспринимающие этот балаган и шум, не делающие детям замечаний и полностью довольные жизнью.

Лиля не запомнила никого на этой вечеринке, но через пару недель к ним заглянул Шимон.

– Лили, дорогая, найдёшь пару минут поговорить?

Они вышли во дворик и Шимон начал издалека. Он похвалил их семью, отметив, как они замечательно вписались в новую жизнь. Как довольны на работе папой, какая хозяйка Фая, какой смышленый Мати и к тому же – красавчик. И она, такая молодец, приехала с ивритом и не должна зарабатывать на уборках.

– Запомни, милая, уроки иврита в этой стране – это всегда актуально. Народ ехал, едет и ехать будет. Такая у нас страна – земля обетованная. Без работы не останешься, обещаю. Да и на частных уроках всегда сможешь подзаработать. Осталось тебе только личную жизнь устроить.

Лиля настороженно молчала.

– Есть тут один мужчина, у сына был на празднике, обратил на тебя внимание и хочет познакомиться. Вот я и подумал – а что не попробовать. Телефон давать не стал, пообещал сначала у тебя спросить. Он из ваших, даже по-русски говорит немного. Вроде, родители его из Вильно. А он, по-моему, уже здесь родился. Устроенный, солидный. Интересный. Но что это я его расхваливаю, сама увидишь. Не пожалеешь, мне кажется. А нет, так нет. Без обид.

Он позвонил на следующий день, и она улыбалась, слушая, как он старается вести беседу на русском – с диким акцентом и несуразными окончаниями слов.

– Я могу говорить на иврите, если вам сложно.

– А что, я так некрасиво говорю?

Этим, совершенно детским вопросом, он как-то сразу расположил ее к себе. Он старался, явно старался ей понравиться, продираясь, как через джунгли, через падежи и спряжения глаголов, через прилагательные, упрямо нежелающие согласовываться с существительными.

– Можно будет встречаться? – спросил он с надеждой в голосе. И добавил:

– Без телефона я разговариваю лучше.

Она вдруг почувствовала необычную легкость. Да, он ее видел, она ему уже нравится, так что решать ей. Такая игра в мяч и её очередь кидать.

Они договорились о встрече на берегу моря, вечером, когда немного спала жара.

Он пришел в белых брюках, цветной тенниске и мягких мокасинах. И она с грустью поняла, что не сможет упомянуть про Рио де Жанейро, где все ходят в белых штанах . Вернее, упомянуть-то сможет, но он, наверняка, не поймет, о чем это она. И ещё много такого есть, о чем они никогда не поговорят, не вспомнят, не посмеются и не погрустят. Разные песочницы, разные буквари, разные песни. Нет никаких точек соприкосновения: у нее за спиной свое прошлое, которое даже одной точкой не пересекается с его прошлым. Эта мысль не давала ей покоя все то время, пока они степенно гуляли по набережной. Он что-то рассказывал на русском, сбиваясь на иврит, она вежливо улыбалась, кивая.

А потом, в кафе, он, словно исчерпав запас слов для разговора, замолчал. И она внезапно почувствовала, как хорошо с ним молчать. Легко, непринужденно, не испытывая неловкости и желания что-то сказать, чтобы заполнить паузу. А еще не отпускала мысль, что он старше, намного старше ее. Она пыталась понять: мешает ли ей этот факт, но не находила ответа. Ей нравился его акцент, который не был таким тяжелым в живой беседе. Нравилась его ненавязчивость, легкость, естественность и вместе с тем – предупредительность и забота. Это проявлялось в мелочах и самых, казалось бы, простых вопросах: не хочет ли она поменяться с ним местами, чтобы лучше видеть море? Любит ли она салат с курицей? Если да, то он очень рекомендует заказать его именно в этом кафе – у них необыкновенная зелень.