Ирина Лазаренко – Требуется возьмак (страница 4)
Фольстарт долго смотрел в стену над его плечом.
– Я знаю, что за существом в этом склепе стоит моя гордыня, возьмак. Я велю: «Расколдуйте мою дочь», но сам всякий раз задаюсь вопросом: а хорошо ли ей будет вернуться в мир, где её отец – я, а её прошлое – груда обглоданных костей?
Возьмак молчал.
– Знаешь, Гервант... – продолжал Фольстарт ровным голосом, точно в трансе, – самое страшное – не то, что она орет наши тайны и даже не то, что она ест людей. Самое страшное – это когда наступает тишина. В этой тишине я слышу, как она плачет. Знаю, что на самом деле не могу ничего слышать на таком расстоянии, но я слышу. Она плачет, возьмак. Не как зверь, а как ребенок, которому никто не объяснил, как так вышло, что её мир состоит из холодных камней и сырого мяса. И в этот миг я думаю, что прокляты мы все, а не только она.
Гервант молчал. Король провёл ладонями по лицу, выпрямился, поднялся, накинул капюшон.
Возьмак думал, Фольстарт больше ничего не добавит, но на пороге он остановился и, не оборачиваясь, глухо произнёс:
– Если ты поймешь, что ей будет лучше там, в темноте… – Его голос сорвался на миг. – Убей её. Убей её быстро.
***
Через выбитое окно было видно, как солнце окончательно скрылось за краем окоёма.
Гервант осторожно достал из сумки два пузырька с зельями. Сначала мелкими глотками выпил Накат – кора горького корня, высушенная медвежья кровь, ещё десяток неаппетитных ингредиентов – и подождал, пока мир перестанет быть мягким.
Крипта находилась прямо под галерейкой, и теперь возьмак услышит, когда когти сострыги коснутся надгробной плиты.
Затем, прошептав магическую формулу, Гервант одним глотком опрокинул в горло полсклянки Светляка. Лицо его пошло серыми пятнами, зрачки расширились, заполняя всю радужку. Теперь он сам напоминал монстра. Медальон на груди завибрировал сильнее. Он и до того вибрировал, словно предупреждая: концентрация страха и стыда в этом месте превышает все допустимые нормы.
Возьмак медленно размотал серебряную цепь. Затянул ремни на куртке потуже. Хотел было сбросить плащ, но, уже потянувшись к фибуле, оставил.
Проверил, легко ли выходит из ножен меч с напылённым на лезвие серебром – последний аргумент. Если станет совсем невыносимо, он её прикончит.
А может, сбежит. Неизвестно ещё, что хуже.
Гервант ждал. Эликсиры разогнали кровь, сильно замедлили сердцебиение, обнажили рефлексы до мяса. Он слышал, как этажом выше паруются мыши.
Плита в крипте сдвинулась, когда полная луна выкатилась почти на середину неба.
Сначала в зале погасли свечи. Потом прошла волна запахов – озон, плесень и что-то сладковато-гнилое, как старые любовные письма, которые забыли сжечь.
Затем звук. Рык зверя, составленный из многоголосого хора шепотов, сливающийся в визг, подобный тому, что издаёт умырка.
Потом вползла тьма, словно свет выжали из фитилей. Воздух задрожал, как над костром, и из этого марева появилась, выпала она – огромный, нескладный подросток в истлевших кружевах-тряпках, передвигавшийся на непомерно длинных конечностях, в полуприседе, с невероятной скоростью, тряся свалявшимися рыжими волосами. Концентрированная ненависть.
Она не рычала. Из её пасти доносился многоголосый гул. Гервант услышал голос Фольстарта: «Я хочу, чтобы она была похожа на тебя, Илзе...». А потом голос самого Герванта: «Зачем мне мечи, если я не могу спасти даже себя?»
Закладывает уши от какофонии, из которой доносятся обрывки королевских указов и колыбельных.
Её рывок не смог бы отследить человеческий глаз, но Гервант и не был человеком. Он ушел перекатом, и когти сострыги полоснули по каменной колонне там, где миг назад была голова возьмака.
Удар когтями слева – он снова ушел перекатом, чувствуя, как каменная крошка сечет щеку. Сострыга двигалась не как монстр, а как испорченная марионетка на заедающих шарнирах – ломаные углы, невозможные траектории. Благодаря Светляку возьмак видел живое как бы отлепленным от фона и считывал движения раньше форм.
От дневного света, пожалуй, его глаза сейчас бы лопнули.
Когда она подскакивала ближе, голос в его голове становился громче. Голос был тонким, девчачьим, интонации – злыми и древними.
– Посредственность! Взял деньги, а последнего гуля не нашёл! Он вернулся через два дня! Ты слышал, как дети плакали, ты, Гервант, посредственность?
Возьмак стиснул зубы. Это была всего лишь полуправда, но от этого не легче.
Он рубанул серебряным мечом – не пытаясь задеть, а только отогнать. Клинок срезал колтун рыжих волос, запахло палёным. Сострыга взвизгнула – не от боли, от удивления.
Она прыгала по стенам, по потолку, отталкиваясь от колонн, превращаясь в рыжее пятно. Гервант танцевал со смертью и крутился волчком, оголовьем меча парировал удары только благодаря чудовищно обострённым своим чувствам. Каждый взмах её когтей отдавался звоном в ушах и хрустом в зубах.
В её криках – его и чужие секреты, грязные сплетни и вой разочарований. Сломанная игрушка, сломанный проклятием монстр, рана на теле реальности, кровоточащая правдой.
– Ты никогда не станешь своим для людей! Ты просто инструмент, который забывают протереть после грязной работы! Никто не ждет тебя, нигде!
– Заткнись! – рявкнул Гервант, швыряя в неё Знаком Пхай.
Телекинетический удар вышел слабым, сострыгу лишь слегка отбросило к стене.
Она тут же извернулась, прыгнула и снова атаковала, на этот раз метя в горло.
– Они готовы вымыть пол твоей кровью, лишь бы не платить! Зачем ты их спасаешь?
– Расколдую – убью, – рыкнул он.
Хлестнул серебряной цепью – серебро сдерживает трансформацию и заземляет. При соприкосновении с цепью голоса оборвались коротким гулким треском. Сострыга взвизгнула – на сей раз как полуденница, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то человеческое, испуганное, детское.
А может, показалось.
– Ты сдохнешь в канаве с неоплаченным счётом за лечение, как дохнет каждый возьмак! Ни один не умер в своей постели!
Чудовищным рывком Гервант дёрнул цепь, закручивая ещё одно кольцо, втиснул звенья в её распахнутую пасть. От визга сострыги посыпалась штукатурка, и возьмак тут же бросил в неё Знак Вяжь – не как ловушку, как подавление шума.
Как же удержать эту силищу до рассвета, физически блокируя её и буквально закрывая ей рот серебряной цепью, пока его собственный мозг пытается не вытечь через уши?
Невозможно. Невоз…
Верно, он чуть ослабил натяжение цепи, и сострыга совершила неестественный, ломаный кувырок в воздухе. Её когти, длинные и острые, как хирургические пилы, на волос не достали до горла Герванта, прошли по воздуху прямо над воротом куртки.
– Кем ты себя возомнил, героем из легенд? Ты просто ржавый костыль в кривизне этого мира!
Он снова размотал серебряную цепь и хлестнул, сбивая её прыжок. Серебро обвилось вокруг лодыжки Аллы, сострыга рухнула с глухим бумом и завизжала почти по-человечески – обиженно и страшно.
Пока она билась в конвульсиях, заземленная серебром, Гервант помчался вниз, в крипту к саркофагу. Он запрыгнул внутрь, на холодный камень, пахнущий годами тоски, рядом со скелетированными останками Илзе. С грохотом задвинул тяжелую плиту над собой и размашисто начертил на крышке знак Бронь. Теперь сострыга не сдвинет плиту.
Снаружи происходило светопреставление. Алла добежала до крипты, воя от боли, причиняемой серебром, и теперь скребла камень когтями, и выла, и транслировала чистый, дистиллированный ужас маленькой девочки, которую заживо похоронили в теле монстра.
– Ничего своего! Мир состригает лишнее! Мы – то, что остаётся на полу после стрижки!
Гервант лежал в темноте, зажав уши руками, и пытался понять, как бы добраться до сумки с зельями на поясе и хлебнуть вытяжку каконита.
– Ты, я – ошмётки реальности, которые забыли смести с пола!
Потом она нашла его фальшивую родину, Кривию, и начала орать про то, почему он никогда не получит дома.
– Это просто слова! – хрипел Гервант, мотая головой. – Это не я! Это не ты…
Он держался до тех пор, пока сквозь крошечную щель в плите не просочился первый серый луч рассвета.
***
На полу рядом с саркофагом лежала голая, тощая девчонка. Она больше не фонила и не транслировала.
Гервант медленно подошел к ней. Он был выжат. Эликсиры переставали действовать, накатывала предчувствие отката и дикой усталости.
Алла смотрела на него, и в её глазах еще плескалось безумие, но теперь это было безумие страха, а не силы. Она смотрела на него – огромного, страшного мужика с нечеловечьи-серебряными глазами и серебряным мечом.
Он опустился рядом с ней на колено – медленно, чтобы не напугать ещё больше. Бесцеремонно поднял верхнюю губу, осмотрел зубы. Обычные человеческие короткие зубы. Протянул руку к её руке, скрытой рыжими встрёпанными волосами…
Она прыгнула на него, как бешеная обезьяна, с воплем махнула рукой в последней вспышке звериной агрессии, и её ногти – теперь обычные, грязные человеческие ногти с остро обломанными краями – полоснули по шее.
Боль была отрезвляющей. Гервант перехватил её руку, выкрутил, повалил на пол и придавил коленом к холодному камню. Она плевалась и шипела, а возьмак едва не застонал от пронизывающей ледяной боли в шее.
Царапина небольшая, а чувство такое, словно в кровоток затолкали осколки льда вперемешку с чужими грязными тайнами. Медальон на груди трясся. Алла тоже тряслась в его руках.