Ирина Лазаренко – Требуется возьмак (страница 2)

Валера подался вперед, понизив голос до шепота:

– А его, знаете ли, фальстарт в личной жизни обернулся тем, что теперь у нас в старом замке живет нечто, что орет по ночам голосом мытаря и жрёт людишек почём зря.

Возьмак облизал ложку и выставил её перед собой, прерывая поток слов.

– Изложите ТЗ. Что конкретно нужно заказчику?

– Его величество желает ребрендинг, – отчеканил Валера.

– Сострыги?

Остор вздохнул. Валера и Сегизмунд переглянулись. Советник прокашлялся.

– Видите ли, милсдарь Гервант... Наш государь Фольстарт – человек порывистый. В юности он... слишком буквально воспринял тезис о том, что семья – это главное. Воспылал, понимаете, большой страстью к родной сестре своей, Илзе.

Возьмак глядел на Остора и видел в его глазах какую-то мутную лють.

– Илзе, и верно, была ослепительна. И король не хотел делиться этой красотой ни с кем из соседей-королей.

– Инцест, – коротко перебил Гервант.

– Мы предпочитаем термин «внутридинастическая консолидация», – сухо поправил Сегизмунд. – О чём, по счастью, не прознали в сопредельных королевствах, и даже у нас в Тамарии лишь самые приближённые ко двору ведали…

Валера вздохнул и принялся наливать себе пива.

– Но природа, эта старая стерва, не оценила наш юридический креатив. Четырнадцать лет назад Илзе умерла при родах, а то, что родилось... Ну, сначала оно тоже как бы умерло при родах и было просто мертвым. Семь лет оно было мёртвым, милсдарь возьмак, и лежало в саркофаге.

– Ты ж видел старый дворец на холме, Гервант? – спросил вдруг Сегизмунд. – Вот уж четырнадцать лет он зарастает чёрным плющом. Когда Илзе умерла в родах, Фольстарт не смог там оставаться. Он построил новый замок, пониже, поближе к людям, к шуму рынка.

– Думал, что если съедет от своей совести, она перестанет за ним ходить, – сухо добавил Остор, и Гервант снова посмотрел на него очень внимательно.

– Семь лет была тишина, – заговорил Валера, и его голос дрогнул. – Семь лет склеп в подземельях был запечатан королевскими печатями и сороками слоями заклинаний. Чтоб никто, значит, не влез. Не увидел останки младенца в саркофаге. Мы уж думали – всё, королевская тайна запечатана в камне, былое плющом поросло. Фольстарт даже начал уже рассматривать не без интереса портретики принцесс из сопредельных королевств. А потом… наступила Ночь Первого Крика.

– Сначала замолчали птицы, – продолжил Сегизмунд глухо. – В один миг. А потом из Старого Дворца пошел звук. Это был рёв зверя, Гервант, сплетённый со звуком рвущейся реальности. Печати лопнули. Явилась здорово подросшая, знаешь ли, принцесса Алла, и по виду была она истинной сострыгой: четыре локтя росту, длиннющие руки с во-от такими когтями, зубы – во!..

– Но, как я понял, она не просто сострыга? – поторопил возьмак, отодвигая миску из-под супа.

– Это верно, она не просто сострыга. Принцесса не только жрёт людей и растаскивает их ливер на расстояние полёта стрелы, она ещё и фонит. Она как-то влезает людям в головы… слышали об оракулах, милсдарь? Так вот, она – анти-оракул. Всё про всех знает и орёт об этом так, что уши закладает. В Ночь Первого Крика она до рассвета жрала людей и вываливала все их секреты на расстояние трёх кварталов. Девятерых изволила загрызть, хотя насытилась-то уже одним, у прочих только ливер...

– Хорош! – гавкнул вдруг Остор и стукнул кулаком по столу.

– И вот теперь у нас есть Алла, – после недолгого молчания продолжил Валера. – Сострыга. Некоторые людишки говорят, под её влиянием действительность сострыгается, как ткань под тупыми ножницами. Некоторые чувствуют зуд за ушами за несколько дней до полнолуния. Мол, это Алла начинает фонить и транслировать...

– Почему её не уничтожили сразу? – спросил Гервант. – Разве она не впадает в летаргию между полнолуниями?

– Да кто её знает, – Остор с грохотом поставил кубок на стол. – Если и впадает, то просыпается, стоит кому-либо войти на территорию старого дворца. За его пределы она не выходит иначе как в полнолуние, это правда. А Фольстарт запретил приближаться ко дворцу, запретил вредить принцессе… Так что вы мотайте на ус, милсдарь Гервант: убийство было бы потрясающе нецелевым использованием ресурсов.

Сегизмунд вертел в пальцах пустой кубок, глядя на пламя свечи. Его лоск куда-то исчез, обнажив серую, пергаментную кожу человека, который слишком много ночей провел без сна.

– После Ночи Первого Крика Фольстарт созвал магов и чернокнижников. Они пришли с приборами, с весами для измерения греха, с древними фолиантами, кристаллами. Они называли явление сострыги «постмортальной флуктуацией». Много говорили умных слов, наводили тень на плетень без всяческого толка. Но было там два старых колдуна, с которых и начался-то весь этот сыр-бор!

– Они, – перебил Валера, – пошушукавшись, заявили, что проклятие сострыги – эхо семейных грехов, и что сострыгу можно расколдовать. Мол, стоит только провести с ней рядом цельную ночь – делов-то! – как сострыга и обратится в премиленькую королевскую дочечку без никаких клыков и выкриков людишковых тайн.

– И что же? – заинтересовавшись, возьмак подался вперёд.

– И представь только, Гервант, какие это были придурки: выложив Фольстарту всю эту чушь, они тут же отправились в старый дворец снимать, значит, королевское проклятие.

– И?

Сегизмунд горько усмехнулся.

– Алла вышла к ним ровно в полночь. И убивала их до утра. До сих пор порой в ушах эти крики, мольбы и хруст…

Помолчали.

– Но засела в голове у Фольстарта эта идея, что всё дело в проклятии и его можно снять, – заговорил Валера. – Так что наш милостивый король назначил солидную награду за расколдование принцессы…

– На каковую награду, – перебил Остор, в упор глядя на Герванта, – до сих пор тянутся со всех краёв слабоумные да мошенники всяческих видов.

Гервант взгляда не отвёл и спросил:

– А не пытались Знающие разобраться, кто именно наложил проклятие? Ведь такие вещи не возникают сами по себе, вначале всегда бывает слово. Иногда намеренное, иногда нечаянное. Проклятие мог наложить кто-нибудь из дальних родственников Фольстарта, имевший виды на трон. Или кто-то из отвергнутых поклонников его сестры Илзе бросил в злой день злое слово…

Остор страшно побагровел и опустил глаза. Валера, доливающий вино в кубок, ничего не заметил.

– Того уже не узнать, Гервант. Ну и чего ж: когда Фольстарт заявил, что сострыгу требуется расколдовать, а не убить, все те маги, чернокнижники и Знающие просто пожали плечами и разъехались.

– Но вскоре после них пришёл один... «просветленный» рыцарь, – презрительно процедил Сегизмунд. – Пытался расколдовать Аллу «противостоянием воли», но не очень-то у него получилось. Сострыга орала такие подробности о том, как этот рыцарь подделывал счета за фураж и тайно примерял корсеты своей матушки…

Гервант ухмыльнулся.

– Следующий, – припоминал Валера, – был из здешних стражников. Он пытался одолеть сострыгу чтением устава караульной службы, думал, она впадёт в летаргию от скуки.

– Другой рыцарь, милсдарь Гервант, был так уверен в чистоте своих помыслов, что вышел к Алле с золотой розой и бухнулся на колено просить её руки.

– Потрясающе. Она отказала?

– Можно и так сказать. Она не просто его сожрала, она три часа орала список всех портовых борделей, где он закладывал эту самую розу в ломбард. И ещё с полгода Алла, выбираясь из склепа, напевала песенку, которую тот рыцарь певал по борделям: «Миллион... миллион... роз...» – хрипела она, разрывая очередную жертву. Полагаю, это можно принять за отказ.

– Словом, – заключил Гервант, – так оно и продолжается уже семь лет, каждое полнолуние?..

– Истинно так, милсдарь возьмак, – Сегизмунд махнул рукой. – И ситуация, как бы сказать, накаляется. Вы-то понимаете: Алла – не просто монстр, она воплощенный общественный резонанс. Она выдает такие подробности о личной жизни Фольстарта, что мы уже трижды пресекали попытки переворота – вельможи хотели его совершить, просто чтобы не слушать истории про ночи Фольстарта с сестрой. Король приказывал заколотить досками все выходы из старого дворца, но Алле это не помеха, факты досками не заколотишь.

– Она взрослеет, Гервант, – посерьёзнев, добавил Валера. – И её правда становится всё невыносимее.

– Это страшно, – сказал вдруг Остор, ни на кого не глядя. – Это больно. Это гноящиеся раны и крики в голове.

– А если сострыга доберется до границ и начнет транслировать секреты Фольстарта на всю Северную Лигу – это политическая смерть, – веско добавил Валера.

Помолчали.

– Фольстарт страдает, – сказал вдруг Сегизмунд, и в его голосе прозвучала почти что боль. – Он не просто заказчик, Гервант. Он отец, который едва не каждое полнолуние читает отчеты о том, кого сегодня съела его дочь и что именно она при этом выкрикивала.

Гервант с сожалением отодвинул пустую миску из-под рагу.

– Итак, расколдовать, вернуть во дворец и чтобы она больше не делилась с окружающими подробностями королевского инцеста.

– И помни: если ты её убьешь, хотя бы и защищаясь, Фольстарт тебя казнит. Если она съест тебя... ну, мы хотя бы узнаем о тебе много нового. Но если расколдуешь её – станешь героем. Король закроет глаза на сегодняшний дебош в кабаке, заплатит щедро и даже, может быть, выпишет тебе действительную во всей Тамарии справку, что ты – социально неопасный мутант.