Ирина Лазаренко – Работаем с полудня до апокалипсиса (страница 8)

Последняя идея как бы фиксировала, что Дина не в порядке, поскольку она начинала чихать, как только любая кошка, включая лысую или нарисованную, появлялась в радиусе десяти метров.

– Это что?!

Когда Дина отодвинула планшет, Тан увидел лежавший под ним скетчбук и теперь пялился на страницу так, словно там был изображён он сам, обнажённым и в разрезе. На странице был всего лишь скетч той кухни из дома с горгульями с тремя детально прорисованными элементами – свечами. И силуэт старухи на заднем плане. Если подумать, он получился довольно зловещим.

– Это что? – повторил Тан севшим голосом.

– Ерунда всякая, – ответила Дина и потянула к себе скетчбук, но Тан перехватил её запястье. – Ты чего?

– Ты встретилась с ведьмой?

– С ведьмой? По-моему, это просто злобная бабулька. Я заносила ей продукты.

Тан так и сжимал её запястье. Очень вероятно, в другой обстановке Дина была бы не против, чтоб её потрогал этот картиночно-прекрасный персонаж из какой-то другой реальности, но сейчас ей это не понравилось совсем. Она не без труда выдернула руку. Тан, казалось, даже не понял, что держал её, да ещё так крепко.

– Значит, у неё горели три свечи? Что она говорила? Какая она была?

– Да что за…

– Она была нескладная, с большими ладонями, на правом запястье носила медальон с пшеничным колосом и каплей воды.

– Откуда ты знаешь?

Тан развернулся к Дине всем телом и, казалось, едва удержался, чтобы не схватить опять – за руки, за плечи, за горло, не начать трясти её, не повышать голос. Дина видела, как он буквально заставляет себя говорить спокойно и медленно, хотя ему почему-то хочется бегать кругами. Возможно, с воплями.

– Пожалуйста, воспроизведи максимально точно, что именно тебе говорила та старуха.

– Она говорила гадости, – с чувством ответила Дина, и почему-то у неё возникло дурацкое чувство, что она ябедничает. – И ещё бормотала, и ещё говорила на каком-то странном языке. И сказала, мол, ожидала кого-то другого, а я… невыросшее семечко засохшего яблока или нечто в этом роде.

У Тана был такой вид, будто перед ним на столе выплясывал невидимый динозаврик в кружевном бикини, и Тан должен был немедленно решить, что собирается делать по этому поводу. Несмотря на весь странный идиотизм ситуации, какая-то часть Дины внимательно и беззастенчиво разглядывала Тана вблизи. Он притягивал своей ненормальной безупречностью и зашитой в эту безупречность неправильностью. Не бывает у людей идеально симметричных лиц, не бывает у людей таких картинно-привлекательных черт. Так и хочется взять ластик и потереть это нереально красивое лицо, посмотреть, что скрывается под ним.

Дина тихонько взяла карандаш, перевернула страницу и начала чёркать в скетчбуке. Взгляд её быстро метался – на Тана – к столу, на Тана – к столу.

– У тебя в роду были колдуны? – очнулся он вдруг, и Дина быстро прикрыла ладонями набросок.

– Моя необычная бабушка была ведьмой. Но она потеряла силу.

– Чтоб меня ветром сдуло и в астрале перевернуло, – диковато отреагировал Тан, хлопнул ладонями по столу и в сердцах добавил: – Восемнадцать раз. И камнями придавило.

Поскольку он немного развернулся, Дина стала делать быстрый набросок его лица в полупрофиль. Тан дал ей на это целых восемь секунд, пока стоял, опершись на стол ладонями, и рассматривал какие-то картинки у себя перед глазами. Потом выпрямился и попросил:

– Никуда не уходи, пожалуйста. Ни с кем не говори. Я скоро вернусь.

Развернулся и размашисто пошагал к выходу из кухни. Потом спохватился, вернулся, достал два пирожка с вишнями из пакета «Добрая булочка» и на этот раз ушёл.

***

Всю дорогу Дине казалось, что они не просто идут в курительную, а старательно прячутся среди ноябрьских теней.

Некоторые магазины уже начали наряжать к Новому году, они светились гирляндами, завлекали золотыми и красными бантами на дверях. Тан и Мыш выглядели беззаботными и спокойными, но почему-то избегали проходить мимо самых освещённых витрин. Они также обошли стороной здание областного правительства, сияюще архитектурной подсветкой, перешли на другую сторону улицы, проходя мимо филармонии, по широченной дуге обошли театр Волкова: мимо медведика-певца, попетляв изрядно между домами на улице Трефолева и едва не обтерев собой ограду Казанского монастыря.

Почему они идут пешком? Не потому ли, что важно было оставить у офиса приметную «Синергию» безумно-оранжевого цвета, на которой ездит Мыш?

Он шёл впереди, Дина за ним, Тан позади. Дина чувствовала, как в затылок то и дело поддавливает его задумчиво-оценивающий взгляд, и от всей этой таинственности, напряжённости, серьёзности Дине почти неудержимо хотелось подпрыгнуть, растопырить руки и гаркнуть «Бу!».

Едва ли не перебежкой миновали Первомайский бульвар, и Дина уже начала подозревать, что судьба снова ведёт её на улицу Свердлова, но нет. Сохраняя беспечный вид и обходя самые светлые части улиц, они вернулись к театру и наконец пришли во Власьевской сад, к трошкинской курительной «Старый дымокур».

Круглая дверь мягко закрылась за спиной Дины, отсекая ноябрь и обычный мир.

Курительная была уютной, словно кроличья нора на иллюстрации в старом сборнике сказок. Тёплый, какой-то золотистый камень стен, приглушённый свет. Ароматы табачных смесей и свежих булочек, низкие полированные столики, пледы с бахромой и креслица с мягкими подушками. Стены украшены древними на вид гобеленами с пасторальными картинами.

В очаге у стойки трещит огонь, над ним кривовато висит табличка с кое-как выжженными словами: «Тут сгорают трубочное зелье и заботы!». В зале пока пусто, только за одним из столов сидит пожилой благообразный трошка, посасывает длинную трубку, пускает прозрачно-сизый дым. Перед ним лежит газета то ли с морянским триксвордом, то ли с дворферским пазлордом, не разобрать.

Молодой трошка-аромант коротко поклонился гостям из-за стойки, прижал ладонь к груди. Блеснула белозубая улыбка на коньячно-тёмном лице цвета обожённой солнцем земли Флорес. Одежда на трошке была форменная – льняная рубашка и классический трошкин кафтан из пальмовых волокон, а вот стрижка человеческая – хипстерский топ кнот. В сочетании с тёмной трошкинской кожей и широким носом он выглядел очень экзотично.

– Бывала тут? Кальян куришь? – спросил Мыш Дину.

Она дважды помотала головой, и Мыш, чуть повысив голос, сказал ароманту:

– Тогда «Лунный свет» и «Дымную радугу», а дальше решим.

Они сели за подальший столик у окна на четверых. Тан полистал барную карту с логотипом-медведем в уголке и задумался о чём-то, уставясь на неизвестно откуда взявшийся пышнозелёный вечерний луг в стрельчатых окнах. Подошёл аромант с лотком на шее, который делал его похожим на чистильщика обуви из старых фильмов. Поставил перед Мышем кальян, перед Диной положил открытый серебряный портсигар, предложил Тану сигарную коробку. Тан покачал головой, заказал вишнёвое мороженое, вишнёвый сидр и чёрный кофе.

– С вишнёвым вареньем, – подсказала Дина.

Оттуда-то полился едва слышный голос флейты. Мыш дегустировал кальян, от него тянуло сложносоставным ароматом копчёностей и сочных тропических фруктов, острых специй, прохладной мелисы и грейпфрутовой горечи.

Дина взяла сигареты, которые трошка положил перед ней – кто знает, что это было, «Лунный свет» или «Дымная радуга». Просто длинные коричневые сигареты с золотистым ободком. Закурила, затянулась. У табака оказался привкус ирисок с морской солью.

Их стол был последним, дальше – только ниша с настольными играми. Шахматная доска, несколько колод карт, коробки с настолками буквально на любой вкус: Дина разглядела людские «Каркассон» и «Мор», любимую дворферами «Цитадель», трошкинскую «Войну кольца».

Сигареты со вкусом ирисок и морской соли успокаивали. А может, успокаивала атмосфера – как будто тебя выдернули из обычной жизни и посадили в безвременье, в релакс, в нигде. Должно быть, популярное место, и пару часов спустя, когда закончится рабочий день, тут будет не протолкнуться.

Трошка принёс Тану мороженое, сидр и кофе. Без варенья.

Дина попросила грушевый сидр и сырную тарелку. Мыш заказал морковный фреш и гранат, и Дина подумала, что такой набор еды-питья больше подошёл бы изящной моряне Лите. Впрочем, Мыш ведь всё время пьёт соки и жрёт гранаты. Если подумать, всякий раз, как Дина видела, что Мыш ест или пьёт, он потреблял железосодержащие продукты. Исключая кофе, конечно же.

Вампир он, что ли?

– Тан, ты совсем не куришь? – спросила Дина, отхлебнув пару глотков сидра.

– Курил когда-то, – ответил он рассеянно. – Мне нравилось, потому я сдуру помог проявить слово «табак», и это изрядно добавило мне работы.

Не поняв примерно ничего из этого спича, Дина посмотрела на Мыша. Тот сделал вид, что всецело поглощён выковыриванием зёрнышек из граната. Тоже мне, Персефона, подумала Дина и обернулась к Тану:

– Ладно. Зачем мы здесь?

Он в последний раз цепко оглядел зал и, чуть понизив голос, ответил:

– Я хочу рассказать тебе притчу.

– Притч-что? Это какая-то тано-шутка?

Он улыбнулся уголком рта и заговорил, чуть понизив голос и чуть нараспев:

– В те времена, когда мир был юн, карты полны белых пятен, а память людская – коротка, как дым костра, унесённый ветром, жила юная ведьма Иша. Её ум жаждал знаний, а сердце – больших свершений. Когда старейшины её общины собирались на совет, чтобы обсудить кочевье, торговлю или распри с другими общинами, Иша видела, что однажды изречённые слова разлетаются, словно осенние листья на ветру, забываются, теряют силу в тумане времени, искажаются в шёпоте пересказов.