Ирина Лазаренко – Работаем с полудня до апокалипсиса (страница 3)

Славка рассмеялся. Они обошли дом по широкой дуге, чтобы не проходить мимо старого общежития научников с табличкой «Объект временно не используется» и направились к пешеходному переходу – на другой стороне улицы сиял логотип сети «Кофеёк», оранжево-чёрная чашка с ассиметричными зёрнами-ушками.

Глава 2

(в которой трудно быть братом)

Тан

У подъезда носилась лисица – пасть в пене, глаза в кучу, на морде грязь, вокруг визг. Орёт женщина, держащая на руках левретку, басом ругается пышнобородый дворфер, оттаскивая подальше лабрадора, приговаривает «Ой мамочки» бессобачная девчонка-подросток. Останавливаются там-сям прохожие, пятятся от лисицы и одновременно вытягивают шеи, чтобы рассмотреть получше.

Ну что ты с ними будешь делать, а! Если видишь бешеное животное, то твой лучший план – немедленно увеличить расстояние между ним и собой, и желательно, чтобы оно включало пару-тройку закрытых дверей. Если, конечно, тебя не прельщают сорок наговорённых уколов в живот.

Тан знал, что современный курс вакцинации от бешенства – шесть обычных инъекций или пять наговорённых, но сейчас ему хотелось драматизировать.

Он решительно пошёл к лисе, вызвав рычательное дворферское «Куда полез, топор тебе в бочину?!» и девчачье «Ой, не надо!». Лиса прекратила шипеть и плеваться в пустоту, свела шалые глаза на Тане, оскалилась, зашипела, как змея, тявкнула по-собачьи и бросилась к нему – буро-рыжий прочерк зубастого безумия.

Тан поймал её на ботинок, как футбольный мяч. Короткий удар – захлопнулась пасть в пене, лиса перевернулась назад через голову и накрылась ногами, ещё один шаг – лиса вскочила, взлетела, впилась зубами в ловко подставленную «тракторную» подошву, ещё взмах и удар – и животное с перебитым хребтом доходит на земле, пуская кровавую пену из пасти.

В разлившейся тишине Тан услышал, как наверху что-то постукивает по стеклу. Поднял голову. В окно квартиры на третьем этаже бился серый стриж. Раз, другой, и казалось, он сейчас разобьёт голову о стекло – но открылась форточка, и птица исчезла в квартире.

Прохожие отмерли. Кто-то тихо причитал, дворфер одобрительно ворчал, девчонка достала смартфон и, кажется, собиралась снимать видео.

Тан выбрал самого дееспособного с виду человека – мужика лет сорока, который наблюдал за происходящим со сдержанным любопытством – хлопнул его по плечу:

– Позвоните в департамент природопользования, это нужно убрать.

Мужик энергично кивнул и тоже полез за смартфоном.

– Собаки привиты? – громко спросил Тан.

Дворфер и женщина быстро закивали.

– Лиса никого не укусила? Глаза не заплевала?

Замотали головами.

Тан ещё раз глянул на лису – убедиться, что она не вскочит с тявканьем, всякое бывает – и вошёл в подъезд. Прислушался к скандалу за дверью на первом этаже, мрачно угукнул, стал подниматься по лестнице. На втором кто-то ругался по телефону, басом и взахлёб. На третьем было тихо. Тан вошёл в квартиру, открыв дверь беззвучно, как теневолхв-домушник с полувековым опытом.

В квартире пахло химикатами, тарахтел пузатый холодильник ещё времён СНТР и бухтел телевизор:

– Управление здравоохранения Стамбула опровергает сообщения о вспышке вируса Коксаки. Однако независимые источники сообщают, что у заболевших в анализах крови значительно повышен C-реактивный белок…

Тан тихо снял ботинки и прошёл в комнату, которую сейчас считал своей, мимо комнаты, которую считала своей сестра. Он слышал, как она щебечет о новом способе избавиться от акне: нужно в течение недели питаться только стеблями сельдерея и запивать простой водой.

Видимо, он всё-таки хлопнул дверью в комнату, потому что сестра появилась на пороге буквально две секунды спустя. Крошечная майка-матроска, макияж «под моряну», придающий глазам холодную глубину, ехидная улыбка и такой вкрадчивый, нежный голосок, что немедленно захотелось перевернуть её вверх ногами и хорошенько потрясти. Тан сунул руки в карманы и заставил себя расслабить плечи.

– Я вижу, ты не разбираешь рюкзак, братец. Собираешься сбежать из Москвы?

– Не так скоро, как тебе бы хотелось.

– О, у тебя ещё здесь дела, да? – напела она, подошла, нахально улыбаясь, закинула руки ему на шею.

Тан расцепил ладони сестры, отодвинул её от себя на расстояние вытянутых рук. Всё равно слишком близко.

– Чем ты нынче занят, дорогой? Что ищешь или кого? Неужели новое Слово? Тогда тебе нужна помощь в поисках!

– Если тебе так хочется со мной поиграть, то давай лучше в города.

Он отошёл от неё, сел на кровать и сделал вид, что уткнулся в пожелтевший журнал «Квант». Стопка старых научных журналов лежала на подоконнике, осталась от настоящих хозяев. Собственно, во всей квартире что-то от них осталось, лежало, стояло, висело и валялось. Вся их недопрожитая жизнь.

Квартиру добыла мать. В результате внезапной бытовой ссоры одна женщина оказалась в реанимации, один мужчина – под арестом, двое детей – у бабушки в деревне, а квартира – удобно пустующей.

Сестра заложила руки за спину, медленно прошлась туда-сюда вдоль кровати, как гиена под деревом.

– Я знаю, что турецкий старик на базаре передал тебе какое-то послание в пакете фиников.

– Оу. Наверное, оно было липким.

– И после этого ты сорвался в Москву, как будто тебе хвост прищемили. Сколько лет ты не был в России?

– Много. Очень соскучился.

– Но ты не выглядишь довольным. Неужели все, кого ты долго не видел, успели помереть? Как ты мог этого не знать? Мне кажется, ты плохо справляешься, брат, со всем справляешься плохо! И с тем, что должен делать, и с тем, за что хватаешься по своей дури, из-за своего смешного идеализма…

– Иди в пекло!

– О-о, ну только если ты пойдёшь со мной! Давай, только ты и я, мой идеальный, безупречный и бесячий младший брат.

Она вдруг резко развернулась и свалилась-нависла над ним, костлявая, напряжённая, протянула тощую птичью руку, с нажимом провела пальцем по виску Тана, и у него на миг сбилось дыхание. Её тень на стене казалась огромной, ещё более угловатой и ломаной, ещё более пугающей, чем хозяйка, если это возможно.

Все, кому приходилось всерьёз иметь дело с сестрой, потом навсегда страшились её тени.

Все, кроме Тана. Его пугала только сама сестра.

– Зачем ты появился на свет? Без тебя было бы лучше.

Хотелось вытянуть руку, отстранить подальше это горящее ненавистью скуластое лицо в обрамлении цветастых афрокосичек, но Тан избегал касаться сестры. От его прикосновений с ней иногда случалось… разное.

– Я могла бы делать твою работу. У меня бы вышло лучше. Я больше для этого гожусь.

– Вовсе нет. Ты слишком проста.

Она наклонила голову, точно вампир, примеряющийся, куда бы воткнуть зубы, и облизнулась, словно уже предвкушала вкус его крови.

– Нет. Ты слишком сложен. Несправедливо, что ты такой лишний, такой неправильный, бестолковый, и в то же время идеальный. Идеальность должна была достаться мне, и я бы справилась лучше тебя. Я была бы идеалом в квадрате – так говорят твои людские учёные? Я бы справлялась с радостью, с удовольствием, с огоньком, но появился ты. Зачем? Почему ты есть?

– Так вышло, и ты этого не изменишь. Нельзя поменять уже рассказанную историю.

– Как знать, братец. Как знать. Вдруг однажды у меня получится? Ведь это неправильно, что ты есть, ведь всё хорошее, что заложено в тебе, вся эта сила, вся эта стать должны были достаться мне. Ты меня раздражаешь, ты меня убиваешь, я бы сожрала тебя, если бы это помогло.

Горящие глаза на скуластом лице почти остекленели.

– Никак ты не поймёшь, сестра: ничего нельзя изменить из своей недостаточности. Её можно только восполнить.

– А ты никак не поймёшь, что тебя не должно здесь быть, Тан.

Когда она называет его по имени, в хребет словно мягко вползает тёплая и ослабляющая сороконожка. Сестра наклоняется так низко, что её глаза расплываются в единое пятно, и Тан почти бессознательно тянется к её губам. Они тёплые и пахнут сладкими мандаринами.

Когда-то очень давно одна ведьма сказала Тану, что самые страшные заклинания плетут из самых сладких слов.

Сороконожка трепещет в позвоночнике, запускает пульсирующие жаркие лапки в голову и в живот. Тан растворяется и плывёт в запахе сладких мандаринов.

Он вовсе не считает привлекательной эту сущность, которую в человеческом аспекте зовёт сестрой. Они родственники, но не в том смысле, который вкладывают в это слово разумные расы, и ни в одном языке нет понятий, которые могли бы в полной мере объяснить эту связь.

Зато, наверное, кто-то из людей мог бы объяснить Тану, почему каждый раз, когда сестра пугает его, она, старшая, более сильная, напористая и жесткая, почему каждый раз всё заканчивается вот так. Что в ней он пытается подчинить или что укрепить в себе, и почему у него каждый раз лишь почти-получается вытеснить тот хрустальный ужас, который она временами на него наводит.

Уцепившись за самый холодный кусочек своего человечьего сознания, Тан сумел согнуть руки, обхватить её тонкие птичьи предплечья, поднять над собой.

– Рассказать тебе сказку?

– Иди в пекло!

Её верхняя губа дёрнулась, обнажая зубы. Обычные человеческие зубы, но ей уже случалось впиться ему в шею, словно вампир дохелиосановой эпохи. И это было больно.

Тан перекатился на кровати, подмял сестру под себя, прижал её запястья руками, ноги – голенями. Она шипела и сыпала проклятиями. Тан наклонился, коснулся её носа кончиком своего. Его волосы упали ей на лицо, и она жадно вдохнула их запах, не прекращая костерить его на чём тьма стоит.