Ирина Лазаренко – Работаем с полудня до апокалипсиса (страница 2)
На слове «бабка» Дина вздрогнула. На миг показалось, что она всё ещё спит, а где-то там, в подъезде под каменной горгульей её поджидает собственная бабушка. На грани слышимости взбурлил шёпот, запульсировал бледный свет в окне на втором этаже. Дина ни секунды не сомневалась, что Славка поднимался именно в ту квартиру.
Действительно странная история, словно наспех сляпанная выдумка для доверчивых детишек, бредущих через болото к пряничному домику. Серьёзно, стоит уйти прямо сейчас… Но развернуться и убраться восвояси из-под умоляющего взгляда Славки было бы очень неловко.
«Неловко будет потом очнуться в посадке с пробитой головой», – возразила себе Дина и не сдвинулась с места.
– Дин, будь другом, отдай бабке заказ, а?
Она снова подняла голову и посмотрела на призывно мигающий тусклый свет в окне. И выше, на горгулью. В сгустившихся сумерках та уже была почти неразличимой, но Дина точно знала: горгулья смотрит на неё, смотрит и чего-то ожидает.
Мурашки забегали по спине до того щекотно, что Дина свела лопатки, и между ними хрустнуло.
Выругавшись про себя, она взяла пакет с логотипом продуктового магазина и терминал оплаты. Славка скороговоркой пояснял, что нужно делать, уже открывая двери, заводя Дину в подъезд под локоток, пока она не передумала. Дина дёрнула рукой, высвобождая локоть из пальцев Славки.
В подъезде было светло. Ремонт сделали недавно, и подростки ещё не успели разрисовать ни нарядную побелку, ни бледно-голубую краску стен. А может, и нет тут никаких подростков. Несмотря на свежий ремонт, пахло вековой пылью, ледяным камнем и едва-едва, на грани уловимого – детской молочной смесью.
Над запертой дверью в подвал под слоями побелки сплеталось ломаными линиями дворфийско-синтаврийское клеймо. Совместное строительство на совесть, минувшие времена дружбы народов. Дина слыхала, что в подвалах таких старых домов непременно есть подземные переходы, ведущие к бомбоубежищам – мёртвым памятникам неслучившейся ядерной программы.
Славка, тараторя какие-то благодарности и обещая быть Дине должным по гроб жизни, шёл мимо подвальной двери к лестнице, а потом по ней на второй этаж. Дина и без него могла бы сказать, где нужная дверь – шёпот в ушах частил, становился громче, из него то и дело прорывались пронзительно-свистящие звуки, от которых спину мурашило всё сильнее.
Дверь квартиры окрашена той же красно-коричневой краской, что и подвальная, тамбура нет. Когда они остановились против двери, настала такая оглушительная тишина, что Дине на миг подумалось, будто стоящий рядом Славка ей просто причудился. Что на самом деле она тут одна, она во всём городе одна, потому что когда-то опоздала спуститься в убежище и стоит перед этой дверью уже две-три сотни лет посреди мёртвого города на окраине мёртвого мира.
На самом деле тишина настала оттого, что шёпот в ушах наконец стих.
Славка переминался перед квартирой, накручивая на палец косицу.
На стук в дверь из квартиры раздалось одышливое старушечье «Кого нелёгкая несёт?», и Дина громко ответила:
– Доставка продуктов!
Внутри грюкнуло, затихло, и после короткой паузы старуха велела каким-то враз сдувшимся голосом:
– Одна заходи.
Краем глаза Дина видела, как Славка разводит руками. Почти не обратила на него внимания – она почему-то и так не сомневалась, что должна войти в эту квартиру одна. Перехватила пакет с продуктами, и внутри застучали, пересыпаясь, макароны в картонной пачке, гулко стукнули друг о друга банки с консервами. Зажала под мышкой терминал и потянула на себя дверь, вновь сожалея, что не прошла мимо этого дома, не притворилась, будто Славка обознался там, у подъезда, не наплевала на свой дурацкий сон.
Из квартиры вытянулись незримые пальцы запахов: спёртый дух старости, каких-то трав и, кто бы сомневался, кошек. Дина немедленно чихнула и решительно переступила порог: раз уж влезла в дурацкую историю, стоит хотя бы закончить её поскорее.
В первый миг показалось, что кто-то шагнул к ней из глубины квартиры, но нет, просто в прихожей висело огромное зеркало. Очень старое, потемневшее по краям, в тяжёлой витой раме. А в зеркале отражалась Дина – немного угловатая, несмотря на объёмную осеннюю куртку, немного напряжённая, с резкими чертами самого обычного лица и привычно «прирастающими к ушам» плечами. Каштановые волосы подстрижены пикси-боб с длинной чёлкой. По мнению мастера, чёлка придавала образу игривости, а по мнению Дины, чёлка изображала пиратскую саблю на отлёте.
И рыжий шарф на шее – вполне возможно, что Славка по нему-то и узнал Дину сразу, даже если не посмотрел на её лицо. Шарф был тёплым, пушистым и самую малость кололся, потому что в пряжу была добавлена шерсть самой лучшей в мире собаки. Шарф связала мама много лет назад, когда ещё не была почти чужой женщиной, живущей за границей.
Лучшую в мире собаку мама увезла с собой в эмиграцию, и Дина больше никогда её не увидела.
Справа от зеркала громоздилась вешалка, погребённая под горбатыми куртками и негнущимися шубами. Слева коридор растворялся во мраке, а впереди колыхался неровный свет свечей, виднелся край кухонного стола и небольшой круглый табурет.
Тишина висела такая плотная, что несколько секунд Дина всерьёз подозревала, будто каким-то образом зашла не в ту квартиру, но потом её подстегнул старческий голос:
– В кухню иди. В кухню, – и Дина двинулась на колыхучий свет.
Одинокая лампочка без плафона свисает с голого провода. Она не горит: кухня освещена только тремя толстыми свечами. Белая – прямо за порогом, плачет парафином на полосатую ковровую дорожку, усыпанную мелким сором. Голубая – на блюдце с золотой каёмочкой и сколотым краем, стоит на столе с замызганной клетчатой клеёнкой. Чёрная – в оловянном подсвечнике-котелке, примостившемся на эмалированной раковине. Пламя от свечей удивительно длинное и жёлтое, вверху разделяется на три зубчика, словно мультяшное.
Невыносимо захотелось закурить.
За столом шевельнулась старуха, и Дина вздрогнула. Старуха как будто выросла-соткалась из теней, потому что до сих пор Дина принимала её за часть фона: всё внимание оттягивали свечи. Старуха сидела, положив крупные крестьянские ладони на стол, буравила Дину неприязненным взглядом очень тёмных, глубоко сидящих глаз. Седые волосы, кое-как сколотые гребнем на затылке, торчали вокруг головы, словно белые парашютики одуванчика, невесть откуда принесённые ветром.
На запястье старухи, на веревочке, висел медальон – недозамкнутый круг из пшеничного колоса и стилизованная капля воды, лежащая в нём, как в чаше. В голове дёрнулось и затихло какое-то воспоминание. Что-то связанное с бабушкой.
– Здравствуйте, – услыхала Дина собственный голос. Взгляд её не отрывался от медальона. – Доставка продуктов.
Старуха пожевала губами и скорбно сообщила:
– В ответ на все призывы ко мне явилось невзошедшее семя иссохшего плода.
– Да что ж за карнавал морянский!
Дина мотнула головой, отгоняя шепотки, воспоминания и ощущение нереальности происходящего. Будет ещё какая-то бабка на неё ругаться! Кошку свою пусть поругает – кстати, где она? Дина снова мотнула головой, откидывая с глаз чёлку-саблю, шагнула к старухе, протянула в одной руке увесистый пакет с продуктами:
– Вот ваш заказ, – протянула терминал в другой руке: – а вот сюда платить. С вас восемьсот девять рублей.
Старуха снова пожевала губами, сняла наконец со стола руки-лохани, взяла пакет с продуктами, поставила на стол. Всё это – не сводя глаз с Дины. Неловко завозилась, достала из кармана халата пластиковую карту с весёленьким дизайном «под гжель», приложила к терминалу…
Схватила другой рукой запястье Дины (та дёрнулась – не вывернуться) и вдруг неожиданно посильневшим, наполненным голосом стала звучно и торжественно произносить какие-то слова на неизвестном Дине языке, и свечной треск стал набирать мощи, звучать всё громче, пока не сравнялся по силе с наполненным голосом старухи, не стал эхом непонятных чужинских слов, и в них заворачивалось что-то такое огромное, важное и непонятное, о чём даже думать было больно, и Дина всё дёргала рукой, неловко склонившись над столом, и не могла перестать слушать непонятные слова, которые всё звучали и грохотали, которых она не понимала…
В очередной раз дёрнув рукой, Дина чуть не упала: старуха неожиданно её отпустила, словно все силы в ней закончились. Как-то сжалась-съёжилась за столом, обхватила свои плечи большими ладонями, сама сделавшись очень маленькой, несчастной и почти иссякшей, истаявшей, как догорающая свеча. Дина таращилась на неё и не понимала: то ли обругать безумную бабку, то ли вызвать ей скорую.
– Иди, – хрипло велела старуха. – Найди его, если сможешь, невзошедшее семя.
– Клешню тебе в тапки, – прошипела Дина себе под нос и решила, что раз у старухи хватает сил ругаться, то без скорой она, пожалуй, не помрёт.
Вышла из квартиры, по пути врубившись в вешалку, и с трудом удержалась, чтоб не шарахнуть дверью. Сунула Славке терминал, из которого победным флажком торчал чек, и заявила:
– С тебя кофе. Двойной. С корицей.
– И с десертом! – воскликнул обрадованный Славка. – Ты ещё любишь метакоржики с фейри-кремом?
– Обожаю. Но всё равно в следующий раз, когда я тебя увижу с этим коробом, сделаю вид, что мы не знакомы, так и знай!