Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 28)

–Я с ними разговаривал и ты можешь.

–Я тоже?

–Конечно, тут главное антенна нужна…

Ну, раз Ленский про инопланетян заговорил, значит в него уже не меньше двухсот грамм горячительного загружено.

Устало бреду в свою комнату, ничего мне сейчас не хочется…

Батюшки!!!! Стол накрыт, как для банкета, посуда, ясное дело, разнокалиберная, но все по правилам: справа нож, слева вилка, в граненом стакане салфетки веером, колбаса нарезана тоненько, хлебушек горкой… А посреди стола хрустальная ваза! Откуда?! В вазе розы, темно–бордовые. Красота!… Оглядываюсь, на тумбочке тоже розы, только белые и в трехлитровой банке, на тумбочке каллы в щербатом кувшине, а на подоконнике хризантемы белые, желтые, розовые, прям цветник в алюминиевой кастрюле, а рядом что? Подхожу ближе… Голубая с белыми «подпалинами» фарфоровая посудина, а в ней шоколадные конфеты: «Мишка косолапый», «Мишка на Севере», «Стратосфера» и мой любимый грильяж.

–Любуешься?–оглядываюсь. Ленский стоит у меня за спиной и довольно улыбается,–Нравится?

–Симпатично.

–Ты еще не все видела,–он опрокидывает содержимое посудины на подоконник и из нее на меня смотрит задумчивое лицо в обрамлении густых волос. Глаза женщины изящно прикрыты веками, губы, наоборот, чуть приоткрыты, а в пушистых прядях уютно устроились божьи коровки,–Она на тебя похожа,–я отрицательно трясу головой,–Похожа, похожа, ты просто не видела себя со стороны,–он медленно наклоняется… Раз, два, три…, и я тону, тону, тону… Усталость моя медленно улетучиваются, а вслед за ней и желание дерзить… Раз, два, три… Хватит.

–Сегодня праздник или просто так, взгрустнулось?–отодвигаю Ленского в сторону и скидываю пальто. В комнате тепло и уютно. Странно. Дотрагиваюсь до батареи, как всегда чуть теплая, а из окна дует, как от вентилятора, там щели в руку толщиной, тогда почему?

–Не там ищешь,–Володька вытягивает из–за дивана электрообогреватель, трубки у него накалены до предела,–Последний в электротоварах забрал, продавщицы расстроились, они вокруг него хороводы водили, грелись.

Я подхожу к прибору и щелкаю тумблером с надписью «40», одна из трубок, сиротливо подмигивая, гаснет,–Так праздник есть или нет?

–И ни один. Во–первых, сегодня «День ракетных войск и артиллерии», мой профессиональный праздник, во–вторых зарплату получил, сыну деньги отвез, долги раздал,–остальное потратил, значит опять без гроша,–мелькает у меня в голове,–Но главное: я тебя люблю…,–и опять моя душа в плену, рук, глаз, губ… Наплевать. Прорвемся…

***

Просыпаюсь от того, что невыносимо жарко, его рядом нет, а Ленский по–прежнему храпит на кушетке, только позу сменил. За окном мелкий противный дождь, судя по приметам, конца ему не будет долго… Взяла я зонтик или нет?… Страсть, как мокнуть не хочется, пальто потом до утра не просохнет, а на работу в чём? Жарко! Скидываю одеяло прямо на пол. Картина прелесть: юбка «изжёвана», трусы и колготы в районе щиколотки. Стягиваю с себя сначала юбку, потом колготки… Целые. Даже ни одной затяжки нет. Виртуоз! А джемпер где?… Аккуратно сложен на тумбочке возле кровати, интересно, когда это? Снимаю с себя остатки одежды, напяливаю Вовкин пиджак и выхожу из комнаты.

На кухне сидит он… Урбанович… Пьет чай и курит.

–Полотенце дай. Душ принять…, и утюг, юбку погладить.

–Сейчас,–встал, вышел, через пару минут вернулся,–огромное махровое полотенце и не менее огромная мужская футболка,–Держи,–демонстративно скидываю пиджак и направляюсь в ванную,–Фигура у тебя отличная, ну, и…,–несется мне вслед….

Ничего не чувствую… Плевать! На всё плевать!!!!

Моюсь тщательно, потом тру себя полотенцем до красноты… Плевать! Плевать! Плевать!…

Натягиваю футболку, она пахнет хорошим одеколоном и дорогим табаком…, в общем, Урбановичем пахнет…

Постель в спальне прибрана, форточка приоткрыта, Ленский уже не храпит, а довольно сопит и причмокивает… Колготы, джемпер на месте, а юбки нет… Интересненько…

Опять кухня, на газу чайник, на столе бутерброды, в углу гладильная доска, на ней Урбанович гладит мою юбку,–Чай только что заварил, в холодильнике творог и сметана есть…

***

По кухне гуляют необычайно вкусные ароматы, я судорожно сглатываю слюну и икаю, хорошо, что Люсечка занята приготовлением борща и ничего не замечает. Мне очень хочется есть, я уже который день живу в режиме жесточайшей экономии…

Две недели назад, едва я открыла входную дверь, в коридор выползла бабка Лена и, хитровато щурясь, сообщила, что Степаныч просил зайти в «упорный»…

Я сразу поняла, что что–то случилось.

История была неприятная, накануне Ленский в соседнем магазине разбил витрину, слава богу, не всю, а только боковое стекло. Стекло расколотил, всех обругал и смотался, никто из персонала и взглядом моргнуть не успел. Вызвали Пахтеева, так и так, составляй протокол, объявляй в розыск… Степаныч протокол составил, в розыск объявлять не стал, а вызвал меня… В общем, стоила мне эта музыка девяносто рублей, пятьдесят восемь стекло, остальное, кому надо за беспокойство. Я выгребла все, что было, два дня бегала, высунув язык, и занимала деньги, нужную сумму собрала, но теперь живу на пятьдесят копеек в сутки (хорошо, что единый оплачен).

Утром стакан воды и два куска хлеба, В обед «шикую», чай, пирожок с повидлом и калорийная булка, вечером макароны без масла… Уже две ночи колбаса снится…, чтобы не сдохнуть, хожу по гостям, прям, как Колобок в сказке: у Крупиной была, у Жмаевой ужинала, два раза к матери ездила, к Нельке заходила, теперь настала очередь Люсечки.

А Ленского за это время я так и не видела, позвонила пару раз по всем известным мне телефонам и плюнула, а сам он пока не объявлялся.

–Еще чуть–чуть и борщик будет готов,–докладывает Люсечка,–Я тебе специально ничего не предлагаю, чтобы аппетит не портила.

–Ага,–соглашаюсь я, только вряд ли мой аппетит сейчас можно чем–то испортить,–Пить хочется, я пока себе заварочки налью,–проверенный способ, минут на десять–пятнадцать желудок заткнется,–А народ твой, где?

Люсечка достает из шкафа посуду и начинает накрывать на стол,–Костик, как всегда, на работе. Ванька на тренировке, а девчонок мама в театр повела,–она разливает борщ и вдруг спохватывается,–Ой! А хлеб–то я забыла.

От тарелки исходит волшебный пьянящий запах, да такой, что голова кружится, я еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на еду, не хватало мне еще сестрёнкиных подозрений. Хватит одной Нельки, та сразу поняла.

–Ты чего не ешь? Не нравиться?–испуганно спрашивает Люсечка,–Не хочешь борщ, у меня котлеты есть.

–Нет, нет…,–и я энергично начинаю орудовать ложкой,–Задумалась малость.

В результате я съела тарелку борща, получила добавку, тоже съела, потом были котлеты с картошкой, а на десерт чай и огромный кусок пирога с капустой, а когда уходила, Люсечка вручила мне матерчатую хозяйственную сумку,–Держи, пригодиться.

Поклажа оказалась весьма увесистой, сверху содержимое было заботливо укутано газетой, всю дорогу я пыталась понять, что же там такое…, еле до дома дотерпела…

Батон колбасы, две банки тушенки, пакет риса, пачка сливочного масла, буханка хлеба, печенье, конфеты…

Догадалась…

***

Я равнодушно смотрю, как дождевые капли стекают с мокрого зонта на линолеум… Медленно, будто кровь с ножа… Кап–кап…. Кап–кап… Лужица… Кап–кап…

В квартире тихо, то ли спят еще, то ли нет никого… Кап–кап–кап… Дверь у тетки Дуни заперта, дежурит. Дергаю дверь у тетки Лены, даже не шелохнулась, значит, закрыта на ключ, если бы дома была, крючок накинула. Щелк! Ф–р–р–р!… Капли вверх, потом на пол, теперь уже не лужица, а целое море, а пальто все–таки подмокло, не очень, но…

Есть хочется… «В холодильнике творог и сметана….» Щас! Водички попила, дождалась, пока юбку догладит, и вон из квартиры.

Оставляю зонт посреди коридора и иду на кухню…Чего так холодно? Понятно. Форточка открыта, значит, Гришка приходил. Он пьяный дымит, как паровоз, ладно бы, папиросы, частенько и махру пользует, а как проспится, проветривает.

Дотягиваюсь до форточки, а она никак не закрывается, ручка плохо работает, налегаю со всей силой и теряю равновесие, тело резко откидывается в сторону, я балансирую, попутно сбиваю с подоконника горшок со столетником, и оказываюсь на полу.

В руках у меня цветок, он почти не пострадал. Обломилась только парочка листочков, самых мясистых. Два покалеченных зеленыша лежат у меня на ладони, из мякоти медленно выползает сок и течет по пальцам… Не течет…, жизнь уносит…, к горлу подкатывает ком, а глаза предательски щиплет. Поднимаю лицо и натыкаюсь на бутылку с подсолнечным маслом, на этикетке ехидная физиономия бородатого старика: так тебе, так…, не одному мне унижения терпеть…

…А–а–а–а!!!!–я не плачу, я даже не реву. Я вою! Вою громко и протяжно,–А–а–а–а!!!!–внутри что–то давит и скребется, и это что–то доставляет такую дикую боль, что дыханье перехватывает… Треск колготок…, довольный смешок…, туда–сюда, туда–сюда…,–А–а–а–а!!!–сердце останавливается…, шею сдавило, как петлей…, и–и–и…, и слезы, соленые спасительные слезы… Они хлещут из меня водопадом, забирая с собой сопли, слюни, кашель… Я больше не задыхаюсь, но боль внутри становится все больше, больше, она растет, как опухоль, она заполняет меня всю, ото лба до пяток… Больно, больно, больно…