Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 30)

Та–та–та–та–та…, драта–та…, та–та–та–та…, там, внизу, на сцене мечутся хрупкие девушки в белом. «Лебединое озеро». Большой театр. Бельэтаж. Девятая ложа… Прежде я никогда не спускалась ниже третьего яруса…, та–та… та–та… Первый ряд. Я судорожно вцепилась в бархатную обивку…, та–та–та…, там на сцене лебединая принцесса кружится вокруг принца, тоскуя о своей незавидной доле, а ее верная свита, смиренно сложив ладошки на пачки, сочувственно на все это взирает.

Там, на сцене…, а здесь… Мне неуютно, я задыхаюсь и это, несмотря на сквозняк, нахально проникающий сквозь кружевное решето, а еще ноги, они болят так, что отказывает сознание, но это не самое страшное… Дыхание, горячее прерывистое дыхание, оно жжет мне шею, стекает по плечам, буравит лопатки, распиливает позвоночник… Господи–и–и…

…Неделю назад Ленский объявил, что мы идем в «Большой», на вопрос, какими судьбами, сказал, что Министерство обороны окультуривает своих сотрудников. Я, сообразив, что выход официальный и там много кого можно встретить, попыталась отказаться, мол, «Лебединое» я уже видела, да и официоз мне не по душе, но Вовка успокоил, что, дескать, основная часть билетов пришлась на партер, а мы в бельэтаже, даже в гардеробе вряд ли пересечемся, пришлось срочно сочинять наряд.

С платьем только один вариант, кружевное выпускное, на балкон–то я и в старых брюках лазила, там публика не «голубых» кровей. Спектакль посмотришь и на выход, причем, пока спустишься, все «знатные» уже разбежались, гардеробщица тебе пальтишко выкинет и голову не повернет, а в местный буфет я никогда и не ходила. Откуда деньги, после того как билеты выкупишь, да еще троекратную «нагрузку» оплатишь?

С платьем вопрос решен, а на ноги что? Сапоги у меня желтые, по форме вообще валенки напоминают, да и какие сапоги под кружева? Сначала позвонила Вальке Жмаевой (у нас с ней один размер ноги), а у нее туфли только свадебные, белые и банты спереди, как самолеты. Пришлось просить у Крупиной черные лодочки, та, конечно, одолжила, только они на размер меньше, чем надо.

Пришли за час до начала, я переоделась, в буфете шампанского выпили, поднялись в бельэтаж, прохаживаемся, я глазами по сторонам шарю, интерьеры рассматриваю, и вдруг: «Ба! Знакомые все лица! Привет честной компании!» Оборачиваюсь, столбняк… Урбанович! А рядом какая–то девица, не жена. Точно.

Я уже знаю, что сейчас жены у него нет, но была, прожили они восемь лет, дочь родили и разошлись. Причина? Он был недоволен, что жена предпочитает общаться с «сильными мира сего». Услышала–не поверила! Это в их–то обществе. Оказалось, правда.

Урбанович с женой сошелся еще, когда курсантом был, и не в столице, а в Ростове. Привез в Москву, женился, матушка его, правда, протестовала, мол, кого привез? Без роду, без племени, но отец эти разговоры пресёк, не наше, мать, дело, но условие: все сам. Сам семью обеспечиваешь, сам карьеру делаешь, в общем, так и было, единственно, чем старик помог, квартиру оставил, сам новую получил. Сначала жили хорошо, а потом супруга освоилась, огляделась… Общество–то вокруг не слесари–сантехники и пошло: надо то, надо это, хочу так, у всех приличных людей есть, дочку в школу, где дети «больших» родителей, а то, что у нее за общество? Определила себе в подруги племянницу Молотова, та на нее ноль внимания, а эта за ней хвостом… В подробности Ленский не вдавался, сказал только, что «крестный» озверел и развелся, квартиру им сделал, деньгами помогает, с дочкой общается, но бывшую на дух не переносит.

–Привет, привет!–Ленский радостно смеется и пожимает Урбановичу руку.

–Привет,–выдавливаю я, а в голове: туда–сюда…, туда–сюда…, в холодильнике творог и сметана…

–Знакомься,–Вовка поворачивается к девице,–Это Инга,–показывает в мою сторону,–А это,–машет в сторону девицы,–Марина, племянница моего отчима.

Мы вежливо киваем друг другу и хором,–Очень приятно!

Она смеется первая, потом я, а следом хохочут и мужики.

–Ну, что, други мои, ещё раз посмотрим на лебединую ферму,–ерничает Урбанович.

–Чайковский того стоит,–парирую я и поворачиваюсь к Марине,–Разве не так?

–Полностью с вами согласна.

Чего бы еще такое сказать?… Только не встречаться с ним глазами, только не…,–Я в прошлом сезоне «Грозного» смотрела, правда, с верхотуры, но впечатление незабываемое.

–А я так и не видела. Жаль,–Марина удрученно качает головой,–А кто главные партии танцевал?

–Владимиров и Бессмертнова,–вроде ничего дама, глаза искренние,–Сценография великолепная, костюмы…

–Потом, потом,–вмешивается Ленский,–Пошли, второй звонок,–и добавляет,–Места царские, первый ряд.

На деле оказалось, не совсем так. Два места были в первом ряду, а два строго за ними, во втором. Я уже примеривалась ко второму ряду (я тут, рядом Ленский, а Марина с кавалером в первом), но…

–Дамам лучшие места,–Урбанович решительно продвигает меня вперед и жестом приглашает присаживаться.

Я беспомощно смотрю на Вовку, а тот,–Садись, садись. Видно будет замечательно.

…И вот теперь я смотрю спектакль с таким великолепным обзором, какого не припомню никогда, не только в Большом, но и в других театрах. Смотрю, но ничего не вижу… Сзади он…, сидит за мной, а не за племянницей, его взгляд препарирует меня, как лягушку, я боюсь пошевелиться, боюсь прислониться к спинке стула, потому что там лежат его руки…, та–та…, та–та…, злой гений машет крыльями, угрожая карой непослушным красавицам…, та–та…, та–та…, злой гений…

Украдкой смотрю на Марину, та наслаждается спектаклем, губы у неё чуть шевелятся в такт музыке…, та–та…, та–та… Заключительные аккорды и в зале вспыхивает свет, она блаженно вздыхает и поворачивается в мою сторону,–Великолепно! Сколько «Лебединое» не смотрю, всегда получаю огромное удовольствие,–я согласно киваю, но не произношу ни слова. В голове одно: антракт!!! Его же как–то надо пережить,–Ой, смотри! Дядя Леня с тетей Тамарой,–Марина трясет Ленского за рукав.

–Где?–Вовка облокачивается на бархатную бортик ложи и сосредоточено рассматривает партер,–Точно, они, надо пойти, поздороваться.

–И я с тобой,–поднимается Марина,–Давно их не видела.

Ушли…

–Не хочешь ноги размять?–спрашивает Убанович. Отрицательно мотаю головой. Не оборачиваюсь. Боюсь. Чего боюсь? Что терпение закончиться и устрою скандал, или боюсь согласиться?

Ушел…

Я, наконец–то, откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза… Та–та–та–та–та–драта–та… Фигура у тебя отличная, ну, и… О–о–о…. Не думать, не думать…

Минута, две, пять…

–Все равно не поверю, что спишь,–Урбанович, высокий, подтянутый, довольный, протягивает шоколадку. Не беру. Шоколадка перемещается на бархатную обивку.

–А, вот, и мы!–глаза у Ленского блестят, похоже, в буфете был коньяк–«Крестный», тебе привет, а отчим просил на неделе ему позвонить,–и мне,–Держи.

Вторая шоколадка занимает место рядом с первой. Медленно гаснет свет. Полумрак…

….А сзади горячее дыхание и губы, они почти касаются моего уха,– Напрасно ты такая строгая. Я, как золотая рыбка, еще не раз тебе пригожусь…

***

Половина восьмого. Вечер. Темно. Я только что пришла. На столе две матерчатые сумки, набитые всякой всячиной…

В нерешительности топчусь у окна, на улице метет со страшной силой, сугробы уже метровые и все растут, растут… Чему я удивляюсь? Тридцать первое декабря, канун Нового года.

У–у–тр–тр–тр… От неожиданности вздрагиваю. Холодильник! Он у меня недавно, еще не привыкла,. Семья Люсечки новым обзавелась (ЗИЛ, морозилка двухкамерная), а старенький «Минск» сюда перебазировали, правда, ради этого пришлось сослать в коридор тетушкино трюмо. Бабка Лена была очень недовольна, само собой, я ее послала, коридор общий, имею право на часть, а бабке Дуне даже понравилось, «антиресная мебеля» говорит…

Машинально набираю номер…, который это раз?… Не помню…

Мы не виделись с Ленским два дня. Вчера он звонил на работу, а я, как на грех, была в соседнем отделе, трубку взяла Крупина. Вовка мило с ней поболтал, поздравил с наступающим и все…

С тех пор я ему звоню, звоню, звоню, а мне отвечают: его нет, когда будет неизвестно, что передать?…

Новый год мы собирались встречать здесь, конкретно ничего не обсуждали, но это было как бы само самой. Я готовилась: на елочном базаре наворовала лапник, как в детстве склеила цепи из разноцветной бумаги, вырезала снежинки, смастерила ватные гирлянды…. Получилось неплохо…

Метель совсем озверела, бьет в стекло, как в барабан.

Снимаю пальто, включаю свет и вижу, что у одной из сумок мокрый бок. Этого только не хватало! Даром, что ли Люсечка мне дефицит доставала.

Судорожно хватаюсь за сумки: батон копченой колбасы, банка крабов, печень трески, банка маринованных огурцов… целая. Странно… А вот! Банка с майонезом треснула. Перекладываю майонез в другую тару и сую в холодильник, а следом и все остальное. Оглядываюсь, на столе, как ни в чем не бывало, красуются две бутылки шампанского и коньяк «Плиска».

На все это великолепие я угрохала кучу денег, от премии остались рожки да ножки и это, несмотря на то, что Люсечка взяла только половину стоимости (вроде как подарок к празднику), а Шура всего трешку накинула… Жалеют. Тьфу! Противно.

Я медленно сползаю на стул, обхватываю шампанское, утыкаюсь ему в медальный лоб и начинаю реветь…

Дзинь–дзинь–дзинь… Господи, кто это? Точно не Ленский, у него ключи есть… Ошиблись, наверное…