Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 15)

Ленский опрокинул коньяк и тут же налил себе еще.

Я поморщилась,–Ты бы хоть закусывал.

–Обязательно. Вот,–он подцепил на вилку кусок семги,–Ам!–отправил ее в рот и запил коньяком,–А посуда–то опять пустая,–и потянулся за бутылкой…

Заиграла музыка, задвигались стулья, я воспользовалась ситуацией и встала.

–Надеюсь, уходить не собираешься?–Урбанович улыбался во все тридцать два зуба.

–Да, куда мне,–я кивнула в сторону Ленского, тот активно чокался со своим визави и попутно что–то ему втолковывал.

–Да ладно, пусть «крестник» гуляет, пойдем на балкон, подышим.

Вроде предложение вполне невинное, только…

На балконе Урбанович, как бы невзначай, положил свою руку мне на плечо,–Не хотела идти на это пиршество?! Я угадал?

–Откуда такие выводы?

–Выражение твоего лица подсказало.

–Ты офицер или психолог?

–Хороший офицер должен быть психологом–это входит в его обязанности.

–В академии научили?

–Отец меня так учил,–его рука медленно переползла с одного плеча на другое, потом на пояс, потом…

–Апчхи!!

–Замерзла?

–Нет. Тополиный пух в нос попал. Пошли лучше отсюда.

Банкет протекал по всем правилам. Сначала почти все присутствующие, (а было их человек двадцать, не считая сопровождающих), рассказывали, какая замечательная личность наш хозяин и каждый рассказ заканчивался призывом выпить за этого великолепного, честного, доброго, порядочного… (нужное подчеркнуть) человека. Далее активно закусывали, что–то обсуждали, требовали перерыва, выходили подышать, покурить, расслабиться, потом все повторялось и так более трех часов. Ленский был весел, доволен и сильно пьян, а я судорожно соображала, как при таком раскладе мы попадем домой.

–О чем задумалась,–я вздрогнула. Урбанович. Он после «балкона» не проявлялся, даже подумала, что ушел.

–Домой пора,–вздыхаю и ищу глазами Ленского,–такси вызвать надо.

–Не надо. Сейчас еще «на посошок» и я вас отвезу.

–Ну, ты сейчас тоже не образец трезвости, и за руль?

–Зачем? Шофер есть. Я, как и крестник, гость–заместитель. Отец в госпитале, а меня сюда прислал и в качестве компенсации свою «персоналку» отрядил.

Уходили мы одни из последних, пока спускались, Вовка висел на Урбановиче, как старый рюкзак, но на улице приободрился и даже самостоятельно добрался до машины,–Шеф! Я покажу дорогу…, вот…, вот…, сейчас…,–силился он открыть дверь рядом с водителем.

–А вот этого не надо,–Урбанович ловко сграбастал «крестника» в охапку и перенаправил на заднее сидение,–Инга, ты спереди. Водитель город хорошо знает, ну, а какой там дом, корпус, тут ему твоя помощь понадобится.

Пока ехали, Ленского окончательно разморило, из машины его доставали уже втроем. Возились минут пятнадцать, кое–как довели до лифта, потом водитель вернулся обратно, а мы с Урбановичем продолжили свою такелажную миссию.

Пока я вскрывала двери, сначала в квартиру, потом в комнату, Урбанович контролировал крестника, тот, хоть и посапывал, прислонившись к стене, но все время порывался потерять равновесие.

Покончив с затворами, я включила свет и сдернула с дивана старенькое покрывало,–Готово! Давай его сюда!

Пыхтя и отдуваясь, Урбанович втащил Ленского в комнату, положил на диван, снял с него пиджак, обувь, брюки, потом аккуратно откатил к стенке и прикрыл покрывалом,–Порядок. Теперь до утра не проснется,–щелкнул выключатель.

Охнуть не успела, как его губы впились в мои с такой силой, что мне чуть дыхание не перекрыло…

Раз, два, три…

–Внизу водитель ждет.

–Подождет…,–и опять меня, словно в тиски запечатали…

–Тебя ждут!… Ты понял, что я сказала?!

–Понял. Пока….

…Пока?! Это он о чем?…

***

–Куда ты меня ведешь?

–В «Нескучный»!

–Двенадцатый час ночи! Все закрыто давно!

–Пошли, пошли,–Ленский властно тянет меня за собой, я упираюсь, на плече у него объемистая спортивная сумка, в ней что–то предательски позвякивает,–Идем, говорю! А то сейчас…

Мы сворачиваем с проспекта и направляемся в сторону парковых ворот, они естественно закрыты и презрительно сияют неприступной бронзой.

–Ну, что я говорила?!

–За мной, душа моя! Я приведу тебя к счастью!

–Хватит дурака валять!

–А никто и не собирается. Я здесь вырос, каждую козявку знаю. Мы в «Нескучный» с уроков сбегали, вон за теми домами моя школа.

Сначала идем вдоль ограды, потом лезем через кусты, далее по тропинке между заброшенных бытовок и оказываемся в тупике перед деревянной загородкой.

–Я через забор не полезу! Ни за что!!!!

–И не надо…,–Ленский тщательно обследует штакетник, одну доску, вторую…,–Нашел! Нынешняя молодежь не подвела,–он раздвигает доски и являет миру внушительных размеров лаз,–Вуа–ля!

…И вот мы стоим на высоком холме, вся «макушка» которого сплошь покрыта пеньками от спиленных деревьев, пеньки давнишние, одни уже основательно подгнили, а из других наоборот старательно пробиваются молодые побеги, видимо здесь расчищали площадку под застройку, а потом бросили и даже не все спиленные деревья убрали. Вон их сколько: раз, два, три…, целых шесть штук.

Ленский подходит к ближайшему и скидывает с плеча сумку,–Присаживайся. Будем пировать! Пока тут, а как малость стемнеет, спустимся вниз, к тому времени все местные околоточные по норам разойдутся.

А до темноты еще далеко. Дерзкие, но уже потерявшие свою мощь, лучи ласково скользят по забору, по вырубке и дальше вниз по склону от дерева к дереву…

–Как обещало, не обманывая, проникло солнце утром рано косою полосой шафрановою от занавеси до дивана,–слышу я за спиной,–Правда, это про утро в августе, а сейчас июль и вечер,–оборачиваюсь, Ленский уже удобно расположился на толстом сучковатом бревне и чем–то ловко откупорил бутылку,–Где–то стакан был… Нашел!–он налил вино в треснутый «граненник» и протянул его мне,–Оно покрыло жаркой охрою соседний лес, дома поселка… Наплевать, что про август, очень похоже.

Действительно, похоже.

Тишина, даже птиц не слышно. Бревно, на котором мы так уютно устроились, слегка поскрипывает, стакан у нас один, мы пьем из него по очереди и целуемся.

–Весною слышен шорох снов…,–Вовкины пальцы ползут по моей шее, проникают в вырез платья..,–и шелест новостей и истин…–и дальше, дальше, забираются под ткань бюстгальтера…,–Ты из семьи таких основ. Твой смысл, как воздух бескорыстен…

Прозрачные июльские сумерки медленно заполняют воздух, но это здесь на холме они прозрачные, а глянешь вниз, деревья, словно серой ватой укутаны.

Я поежилась,–Темновато уже. Как мы спускаться–то будем? Может ну его?

–Ничего не «ну»,–Вовка медленно, будто нехотя, поднимается и вешает себе на плечо сумку,–Руку давай,–и, видя, что я топчусь в нерешительности, нежно целует мои губы,–Любить иных–тяжелый крест, а ты прекрасна без извилин…,– поцелуй все крепче, крепче…, по коже бежит нервная дрожь…,–Не бойся. Я не дам пропасть своей любимой женщине.

Мы медленно спускаемся с холма, деревья здесь стоят плотно и, хотя еще даже не начинало темнеть по–настоящему, мне страшновато. От напряжения ноги дрожат, а спина наоборот взмокла, как после бани. Хорошо, что босоножки «на плоском ходу», а то…, и в этот момент моя левая ступня напарывается на что–то круглое и едет вниз.

–Опа!–сильные руки Ленского ловят меня в последний момент,–Говорил же, чтобы за мной шла. Зачем вперед лезешь?–он извлекает из сумки карманный фонарик и начинает осматривать мою ногу. Лучик медленно ползет от ступни к колену, на голени красуется внушительная ссадина,–Больно?–я отрицательно трясу головой,–Дальше никакой самодеятельности, наступать только там, где я посветил,–он внимательно «обшаривает» фонариком окрестности и буквально в двух шагах обнаруживает широкую протоптанную тропинку,–Ну, вот и «дорога жизни».

Сначала тропинка петляет по холму, но потом незаметно перетекает в широкую аллею, приводит нас к каменной лестнице, к пруду и превращается в асфальтированную парковую дорожку, обрамленную чугунными фонарными столбами, как ни странно, некоторые из них работают, правда, вполнакала, но для июльской ночи этого вполне достаточно.

–Теперь направо,–восклицает Ленский,–если я правильно помню…

Поворачиваем направо и оказываемся на площадке аттракционов.