Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 16)

Природа уже окончательно закончила игру со светом и на землю опустилась вязкая, похожая на чернозем, мгла, слегка прорванная редкими звездочками да тусклым светом фонаря, притулившегося к билетной кассе.

Ленский пару минут прислушивается, потом деловито направляется к карусели,–Иди, сюда,–я повинуюсь,–Посвети,–он сует мне в руку фонарь, а сам сосредоточено копается в ржавом замке, замыкающем железную цепь, переброшенную через ограждение.

–С ума сошел!! А, если сторож?!!

–Они дрыхнут давно или водку пьют. В двенадцать обход сделали и харе, теперь, в лучшем случае, часов в пять–шесть, а то и позже,–замок щелкает и летит вниз, а вслед за ним ползет цепь,–Вот и все,–Вовка широким жестом распахивает калитку,–Выбирай «скакуна»: пони, верблюд, медведь…

–Черепаха.

–Черепаха, так черепаха. А рядом кто? Лемур что ли?

–Сам ты лемур! Ежик это!

–А по виду не скажешь. Скульптору руки бы оторвать или кто там их делает…,–он помогает мне взобраться на черепаху, достает из сумки еще бутылку (в этот раз шампанское), деловито ее трясет и срывает пробку,–Салют в честь прекрасной дамы,–шампанское фонтаном вырывается наружу, а Ленский эффектно падает на правое колено,–…Уронила шелк волос ты на кофту синюю. Пролил тонкий запах роз ветер под осиною….,–он отпивает из бутылки и с поклоном преподносит ее мне,–Расплескала в камень струи цвета винного волна–мне хотелось в поцелуи душу выплескать до дна,–я делаю один глоток, второй, чувствую, как меня «снимают» с черепахи, потом целуют, потом…

…Мы сидим на чахлом газоне, допиваем шампанское и устало наблюдаем, как ветер колышет бахрому «карусельного» шатра.

–А чьи стихи ты читал последними? Пастернака я узнала, а этого автора нет.

–Николай Рубцов.

–А откуда ты столько поэзии знаешь, не специально же учил, чтобы меня поразить.

–Когда–то в Доме пионеров в театральной студии занимался. Супруга моя тоже туда ходила, там и познакомились.

Я неприязненно поежилась,‒И каким ветром тебя туда занесло?

–Ребенком трудным был, а уж подростком…, нет, учился–то я прилично, двойки, конечно, были, но в целом ничего, а вот с поведением полная беда. Все время влипал в разные истории, драки, битые стекла, поломанные лавочки, поэтому матушка постоянно пыталась меня пристроить то в волейбольную секцию, то на теннис, то на самбо.

–И чего? Тебя физические упражнения напрягали?

–Да, нет. Заниматься мне нравилось, и достижения неплохие были, только в спорте главное, что? Дисциплина. А я все время старался какой–нибудь балдеж замесить, поэтому и гнали отовсюду. Последний случай настоящий шедевр. Это в ДК при «Красном октябре» было, я там гимнастикой занимался. У нас уборщицей была очень странная тетечка. Ходила в длинном черном одеянии, волосы под берет прятала, а сверху еще платок повязывала и все время крестилась, особенно, когда видела, как мы на снарядах кувыркаемся, и я решил ее разыграть. Остался после занятий в раздевалке, напялил на себя мотоциклетный шлем, обмотался простыней, веник прихватил, выключил свет и спрятался за шкаф. Примерно через полчаса, тетка пришла убираться, дверь открыла, стала выключатель на стене искать, тут я из–за шкафа: «А–а–а….а! Гореть тебе в гиене огненной! Покайся, грешница!». Топаю, руками размахиваю, веником по шкафу стучу… Она сначала остолбенела, даже глазами не моргает, а потом, как заголосит: «Антихрист! Караул! Антихрист!» и в коридор…. Оттуда стук и грохот чего–то металлического, я веник в сторону, шлем прочь и за ней. Гляжу, тетка посреди коридора в луже барахтается, и верещит, как свинья на бойне. Я к ней, а простыню–то снять забыл, да еще ведро, что она опрокинула, мне под ноги попалось. Я пару раз перевернулся и прямо передней на ноги встал. Она глаза закатила: «Господь небесный! Спаситель наш! Пришел по воде яко посуху! Сохрани душу мою грешную!», за простынь цепляется, кеды мои целует, ну, а потом сторож прибежал… Тетечка оказалась дальней родственницей директору ДК, да еще в психдиспансере на учете состояла, ее из коридора прямо туда и увезли.

–Сильно влетело?

–Да, как сказать… Вот после этого случая матушка, и отвела меня в «актеры», решила, раз уж я испытываю тягу к лицедейству, то должен заниматься им в обществе себе подобных, чтобы обычные люди не страдали, а руководил студией старый приятель ее отца, моего деда то бишь, Федор Иванович Марьинский, ему к тому времени, наверное, лет восемьдесят с лишним было, и на профессиональную сцену он уже не выходил, а когда–то играл много и не только в советских, но и в императорских театрах. Старик был потрясающий! Всегда подтянутый, элегантный, с бабочкой, трость с серебряным набалдашником в виде головы льва. Сколько же он знал! Я до встречи с ним читал, что называется, из–под палки, а после за два года больше половины дедовой библиотеки «проглотил».

–И сколько ты там продержался?

–Не поверишь, почти до окончания школы.

–Так актером быть понравилось?

–Ну, театр–это не только актеры. Костюмеры, рабочие сцены, осветители, бутафоры, а если в спектакле большая массовка нужна, практически весь состав студии на сцену выходил, когда инсценировку «Сына полка» ставили, я за спектакль, раз пять переодевался. Сначала был красноармейцем, потом фашистом, потом крестьянским дедом, потом опять фашистом и в конце партизаном, не считая «боевых потерь», ну это, когда убитых изображают, но, главным моим достоинством была хорошая память. Мне было достаточно прочитать текст три, максимум четыре раза и я его запоминал намертво, а для поэзии мне и двух раз хватало, поэтому основная моя должность была суфлер. Дом пионеров еще до войны строили, зал театральный был сделан по старым канонам, с суфлерской будкой. Я ее обожал, заберешься туда перед спектаклем и сразу становишься невидимкой, из зала тебя не видят, а актеры в мою сторону специально старались не смотреть.

–Почему?

–Подсказывал я классно, как выражался наш худрук, весьма профессионально, но просто сидеть было скучно, и я постоянно чего–нибудь изображал. Любимое занятие: мимикой и жестами комментировать текст пьесы. Представь, на сцене Чацкий: «Не образумлюсь… виноват…», а я в это время ему рожи строю, такое не все выдерживали.

–И тебе за это не влетало?

–В том то и дело, что нет. Марьинский говорил, что если актер на сцене реагирует на внешние раздражители, то грош ему цена, поэтому я творил, что хотел, проверял актеров, так сказать, на профпригодность.

–А кроме массовки, ты на сцену выходил?

–Слугу Фамусова играл, ну этого «…Петрушка, вечно ты с обновкой…», там слов нет, все просто. Слушай, как тебя отчитывают, да головой кивай, кучер Селифан в «Мертвых душах», тут малость посложнее, слов, правда, тоже нет, но есть сцена, где кучер в пьяном виде Чичикова в канаву вываливает, надо было изобразить мужичонку во хмелю.

–Ну, с твоим–то опытом,–не удержалась я.

–Мне тогда четырнадцать было, весь опыт: бутылка портвейна на пять человек, а вершина моей карьеры–второй могильщик в «Гамлете», там даже слова есть, штук десять… Хотя нет. Вспомнил один случай. Ставили «Ромео и Джульетту», дело было зимой, незадолго до премьеры половину состава свалил грипп. Даже думали спектакль отменять, но худо–бедно все оклемались, кроме Ваньки Трошина, у него простуда дала осложнение на связки и врачи категорически запретили говорить, играл он отца Джульетты, синьора Капулетти. Роль, конечно, не главная и текста немного, но без нее никак, а дублера у него не было, и тут вспомнили про меня. Пьесу я знал наизусть, на репетициях присутствовал, мизансцены видел, а если что, товарищи помогут. Ну, я, с грехом пополам, отыграл три спектакля, а потом, слава богу, Ванька выздоровел.

–Почему, слава богу?

–Потому что текст знать–это одно, а роль играть–это совершенно другое. Капулетти в конце пьесы страдать положено, племянник убит, дочь зарезалась, а я понарошку чувствовать не умею, только по–настоящему…,–Вовка слегка щелкнул меня по носу, а потом нежно поцеловал «ушибленное» место,–вот как сейчас…

…«Черноземная» мгла незаметно переродилась в сероватую блеклость, звездочки исчезли, а фонарь у билетной кассы потух, из кустов шиповника, окружившего аттракционный «пятачок», доносилась возня и чириканье.

Вовка посмотрел на часы,–Половина четвертого. Давай–ка мы с тобой отсюда переместимся, бог знает, когда у местных околоточных обход по плану.

Опять вокруг пруда, к каменной лестнице, потом вверх по склону в царство тайных тропинок и лесных дебрей, где бедная дорожка мечется среди деревьев: вправо, влево, вверх, опять вправо… Я так увлеклась хитросплетениями парковой путеводительницы, что не заметила, как она вывела нас на открытое пространство к мраморной ротонде.

–Вашу руку, прекрасная дама!–Ленский бережно взял мою ладонь, и мы медленно двинулись в сторону павильона.

Сероватая блеклость давно растворилась, а ее место заняли озорные солнечные лучики. Они были еще юны и неопытны, но уже дерзко скакали по мраморным ступенькам, перепрыгивали с колонны на колонну, путались в капителях, но проникнуть внутрь у них пока не получалось, там обитал полумрак и покой.

Мы поднялись в ротонду по разным лестницам. В центре павильона, уцепившись друг за друга спинками, дремали две крутобокие скамейки. Минута, две, три…, и вот, словно дуэлянты, мы начали движение навстречу друг другу…