Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 12)
–Может быть, но относительно женщин ручаюсь.
Чай оказался, кстати, мерзнуть я перестала, и настроение заметно повысилось. Паранойя какая–то, всё же хорошо.
…В комнате необычайно уютно, от торшера льется мягкий, посеребренный абажуром, свет, его хватает на часть стола и подлокотник кресла, все остальное в таинственном сумраке.
А в кресло я забралась целиком, ноги под себя и порядок, от выпитого чая и коньяка тепло и спокойно. Мужчины устроились на диване, Урбанович курит трубку, Ленский дымит «Kentом». Они обсуждают какой–то приказ министра, потом гостиницу на Байконуре, потом «Гагаринский старт»…
Я в их разговорах не участвую…, медитирую… За окном совсем стемнело, зажглись уличные фонари, их свет все ярче и пронзительнее, значит, уже поздно. Значит, надо домой.
Я осторожно спускаю на пол ноги и почти бесшумно поднимаюсь, сначала в туалет, потом в коридор, надеть плащ, взять сумку, потом позвать Ленского, так у него будет меньше времени для возражений, но мой план не сработал, выйдя из ванной, я уже протянула руку к плащу, как вдруг в конце коридора что–то блеснуло, интересно, что это?
Оказалось всё просто, еще одна комната. Пряталась она «вдали от основных магистралей», поэтому мы с Вовкой сюда и не заглядывали.
Тахта, стол, массивный дубовый шкаф с книгами, никакой художественной литературы, сугубо профессиональные издания. Ракетостроение, спецвычислители, баллистика, гироскопы, словари, англы–русский, немецкое–русский, франко–русский, и огромное количество технических справочников…, но самое интересное–балкон, вернее, вид с него.
Широкий внутренний двор добротной «сталинки» практически весь засажен сиренью, белой, темно–бордовой, розовой, классической сиреневатой и всё это великолепие цветет и благоухает!
–Любуешься?–ладонь Урбановича легла мне на плечо,–Есть чему. Эту сирень когда–то мой отец сажал, ни один, конечно, но идея его,–а рука, медленно деловито по спине вниз и ниже пояса…,–В этой комнате много что его,–Раз! Меня властно облапили за плечи и развернули к шкафу,–Эти книги, например, оставил, когда на новую квартиру переезжал. Я, говорит, и так всё знаю, а тебе оболтусу ещё учиться и учиться,–а рука опять медленно со смыслом по спине и к ягодицам…
Раз, два, три, шаг в сторону, поворот и вот я уже у стены, нашариваю выключатель, щелк, якобы мне свет нужен, книги рассматривать, а сама бочком, бочком к двери,–Поздно, домой пора.
–Вовка уже спит, как младенец, в гостиной на диване, его теперь пушкой не поднимешь. Да бог с ним, он там, а ты здесь на тахте. Утром поедите.
–Нет, нет. Мне завтра на работу к половине девятого, а отсюда до нее час сорок, а то и больше, в метро две пересадки, троллейбус и автобус. Я лучше из дома.
–Ну, как знаешь, только «пешком» не пущу, сейчас такси вызову.
***
Половина четвертого ночи, бабульки спят, Ленский тоже…
Я курю у кухонного окна, на мне старый, застиранный халат тети Лиды (это мама Люсечки, вроде как моя квартирная хозяйка), халат тесный, короткий, но такой уютный.
На подоконнике стоит приземистая бутылка, слегка сплюснутая с боков, на этикетке надпись: «SILVER TOP BOLS DRY GIN», а под ней физиономия бородатого старика в огромном гофрированном жабо и красной камилавке, в этом пузыре бабка Дуня держит подсолнечное масло. До недавнего времени тут стояла бутылка из–под водки, но Гришка по–пьяни пару раз это масло употреблял, а потом гонялся за теткой с криком: «Вражина! Отравить решила!!....», и бабулька перешла на заморскую тару. Бог знает, где она ее достала, только теперь Гришка к бутылке не притрагивается, максимум треснет кулаком по подоконнику, проорет: «У! Буржуйский недобиток!!», и в сторону.
Со свадьбы мы явились за полночь. Ленский слово сдержал, мой «парад» был неприкосновенен, пока за нами не закрылась дверь, а потом…
…Я блаженно улыбаюсь и достаю из кармана изящный флакон. В середине овального медальона надпись «Diorella», а чуть ниже «Dior». Французские духи. Вовка подарил мне их еще в ресторане, так и сказал: «Несправедливо, что подарки только невесте, ты ничуть не хуже. Ты лучше!»
На свадьбе он произвел впечатление практически на всех, на невесту, жениха, подруг невесты, друзей жениха и даже на чужую свекровь и чужую тещу. Поскольку я была свидетельницей, то сидела рядом с новобрачными. Ленский же устроился между сватьями, то есть между Мишкиной и Валькиной матерью, и практически весь вечер по–джентельменски за ними ухаживал, даже по разу танцевать пригласил, тетеньки были в восторге, и не только они, Мишка мне прямо рубанул: классный мужик, ну, и Андрюха нечто подобное, что уж говорить про Таньку с Валентиной.
Эти, как только в застолье перерыв объявили, сразу потащили меня в туалет, якобы носик попудрить, и давай допрашивать, что, да как. Больше всего их интересовало серьезные ли у нас отношения (в переводе на русский: будет свадьба или нет и когда). Я крутилась, как могла, отвечала расплывчато с глубокомысленным видом, как в детской игре «да и нет, не говорить, черное с белым не надевать». В результате мои подруженции сделали вывод, что отношения у нас серьезные и свадьба будет, после чего стали активно за меня радоваться.
–Это хорошо,–внушала мне Валентина,–Что там ни говори, а баба должна быть замужем.
–Конечно,–вторила ей Татьяна,–Для женщины главное, чтобы мужик рядом был и, чтобы за ним, как за каменной стеной…,–и все в таком духе.
Хорошо, хоть невесте не положено надолго со свадьбы пропадать, а то еще чуть–чуть и я бы их со злости придушила.
Вот черт! Вспомнила и настроение испортилось…
***
Боль свирепствует так, что не только пошевелиться, моргнуть нельзя. Живот безжалостно перепиливается по диагонали, по вертикали, крест–накрест, а потом кто–то длинными щупальцами тянет из него содержимое, когда эта жуть становится невыносимой, внизу что–то лопается, и я чувствую, как наружу вытекает вязкая, горячая жидкость…, на какое–то все затихает… Господи! Слава богу…, измученное тело получает передышку, я облегченно вздыхаю, а потом со страхом жду нового приступа…
У меня «эти дни», казалось бы обычное дело для бабы, которой до климакса, как до луны, только…
Вообще–то с «менсом» у меня отношения всегда были нормальные, визит строго по графику (ну, день, два…), продолжительность трое суток, а в этот раз задержка, целых двенадцать дней. Ну, думаю, все! Влопалась! И вдруг…
У Ленского приближался день рождения, только отмечать где? Он после краха семейной общины вернулся, что называется, по месту прописки. Квартира там хорошая, три комнаты, кухня немаленькая, вот только кроме Вовки в ней еще бабушка живет и дядя пенсионер. В мою коммуналку много не поместится, человека четыре, пять от силы, можно конечно у Нельки, только ихний ЖЭК в подъезде ремонт затеял, а, где ремонт, там грязь, вонь и прочее. Нелька пару дней потерпела и смоталась, решила, что пока этот бедлам не закончится, она на рабочем месте, в гостинице поживет, есть еще «дачный» вариант, только праздновать надо в пятницу, а туда пока все доберутся…, но помог случай. Вовкин сослуживец отбывал на юга и согласился оставить ему ключи.
Целую неделю мы с Ленским готовились, закупали продукты, спиртное, одна беда, Марьино район молодой, домов много, а магазинов мало, как в любом новом «спальнике», так что таскать провизию приходилось черти, откуда, и транспорт еще тот, от метро «Пролетарская» полчаса на автобусе.
Я взяла отгул на пятницу и с раннего утра принялась вертеться на кухне, мыла, чистила, резала, варила. Вовка пришел в три, у меня уже почти все было готово.
–Ух! Уже управилась!–он довольно улыбнулся и потер руки.
–Рано радуешься,–прервала я его ликование и положила на стол батон колбасы,–Режь, а потом еще и сыр…
Колбаса, сыр, фрукты…, потом раздвинуть стол–книжку, добавить к нему кухонный, тарелки, бокалы, стулья…
–Ну, все готово!–Ленский откупорил очередную бутылку и торжественно водрузил ее на стол, заставленный всякой всячиной,–Сейчас собираться начнут, только он это произнес, как я почувствовала резкую боль внизу живота.
Дзинь–дзинь–дзинь… Звонок… Вовка ринулся открывать, а я юркнула в туалет и едва плюхнулась на унитаз, как из меня вывалился огромный кровавый сгусток, потом еще и еще…, не знаю, сколько это продолжалось, по–моему, вечность, я слышала, как опять тренькал звонок, слышала голоса и понимала, что надо выбираться из туалета, а из меня, как из ржавой трубы, все вываливались и вываливались рыжие ошметки…, наконец, все прекратилось. Надолго ли? Я отмотала длинную ленту туалетной бумаги, сделала из нее «скатку» и засунула себе в трусы.
Весь народ уже почти собрался. Булкин, Гордеев и Разин что–то показывали Ленскому и дружно хохотали, Корецкий угощал незнакомого мужика «Marlboro», поодаль о чем–то шушукались Туанетта и Ленка Миронова…
Первой меня заметила Нелька,–Лабас! Ой! А ты чего такая бледная?
–Месячные. Задержка почти две недели, а сейчас хлещет фонтаном.
–Матка боска! У тебя с собой есть что–нибудь?
–Есть, но надолго не хватит.
–Я на кухне аптечку видела, может там?
–Ладно, разберемся. Пошли к столу.
Дальше все было, как в тумане, есть я не могла, пить тем более, через каждые полчаса бегала в туалет, где из меня выходило кровавое месиво, невыносимо хотелось лечь и свернуться калачиком, а надо было улыбаться, подавать горячее и менять тарелки…