Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 11)

–Ну, еще бы! Старинный еврейский рецепт, если у Юрки «скачки» я его обязательно варю.

–Какие скачки?

–Это, когда в преф режутся.

–Он поэтому такой?

–Ну да, трое суток пульку писали, теперь отсыпается.

–Трое суток?! А как же?…

–Для жены он в командировке, а как на работе, не знаю, уверена, что порядок, с его–то связями. Дядька у него в «конторе» очень крупный чин, он, кстати, его и вырастил. Юрка сирота, родители погибли, когда он еще в школу не ходил, а у дядьки ни жены, ни детей, так что Корецкий его единственная надежда на продолжение рода. Дядюшка ему дорожку вымостил: престижная школа, военное училище, академия, даже жену подогнал, папаша её директор ЦУМа, по всей видимости, между ним и Юркиным дядькой какие–то непростые завязки.

–И чего? Корецкий так сразу и согласился? Непохоже на него.

–А чего ему фордыбачить? У них свободные отношения, левосторонние. Один налево, а другой еще левее, так что Юркиному дядюшке долго внуков придется ждать, но приличия они с женой соблюдают, где надо вместе появляются, а ежели что, «сказки» друг другу рассказывают. Ну их к богу,–она открывает холодильник и достает оттуда большую тарелку,–Пробуй. Форшмак из селедки,–есть я не хочу, но чтобы не обидеть хозяйку, послушно цепляю на вилку немного серо–желтоватой массы,–Ну, как? Съедобно?–я восхищенно трясу головой,–Ты еще мою фаршированную щуку не пробовала,–смеется Лелька,–Это меня тетя Клара научила. Я когда в Москву приехала, готовить совсем не умела, яичница, картошка вареная и прочая мура, тетка узнала и в крик: «Безобразие! Девочка из приличной еврейской семьи, а простой цимес приготовить не может!» А где его взять, умение–то? Мы же с отцом вдвоем жили?

–А ты откуда?

–Родилась в Бобруйске, а когда мама умерла, мы в Могилев переехали, мне тогда девять лет было.

–Она чем–то болела?

–Чем только не болела после концлагеря,–Лелька вздохнула, ее огромные, темно–карие, с искоркой глаза вдруг превратились в безжизненные черные дыры,–Во время войны у нас почти все родственники погибли, а было много. Про ценз оседлости в царской России слышала?

–Это когда евреям можно было селиться только в отведенных местах?

–Не совсем так…, но, по сути, верно. Вот Могилев, Бобруйск–это как раз такие места, когда война началась, папе было четырнадцать, а маме тринадцать, выжили они чудом. У отца семья была восемь человек, не считая двоюродных, троюродных…, всех фашисты уничтожили. Отцу повезло, он с другом своим, Васькой Самусевичем, еще в начале лета в деревню уехал, к его бабке, там войну и встретил. Отец у Самусевичей племянником числился, вроде как из Минска, на каникулы погостить, и вот ведь какая штука, вся деревня знала, кто он такой, и ни один не донес. Вот так мой отец из еврея в белоруса и превратился, когда ему после войны документы выдавали, никому даже в голову не пришло записать по–другому, его же все Фимкой Самусевичем величали, Панавером–то никто не называл,–она грустно усмехается,–А потом он почти четыре года партизанил…, да в Белоруссии практически все партизанили. Знаешь, как говорили: каждый второй в партизанах, каждый первый связной. Мне отец рассказывал, что полицаев из местных почти не было, завозить приходилось, в основном с Украины, западенцев. Может быть поэтому, фашисты Белоруссию так и уничтожали. После войны все практически с нуля надо было начинать, народ несколько лет в землянках ютился, потому, как негде было.

–А мама твоя?

–Она три года в концлагере пробыла. Спасло ее, что еврейка она только по матери, а отец русский. Поэтому и фамилия Калинова, и похожа она была на отца, а не на мать. О том времени мама ничего не рассказывала, ну, может быть отцу… Видимо досталось сильно… Знаешь, я ее не только в купальнике никогда не видела, но и в платье с коротким рукавом, как бы жарко не было, рукав только длинный, и в баню она не ходила, дома мылась, когда никого не было.

–А уехала ты почему?

–Да так…, история одна…,–она поморщилась, словно задела больное место,–Потом как–нибудь…,–в воздухе повисла тяжелая пауза, и я мысленно отчитала себя за бестактность, неожиданно входная дверь настойчиво задребезжала звонком. Один, два, три…, один, два, три…, –Ну, не может без театральных эффектов,–Лелька покачала головой и исчезла в коридоре.

Я облегченно вздохнула. Звонки прекратились. Хлопнула дверь.

–Пламенный, пролетарский,–произнес в коридоре знакомый голос.

–Привет, привет… Принесла?

–Как обещала.

–Сколько?

–По просьбам трудящихся!

Послышался скрип и шуршание,–Держи, тут почти все, что просила, на половину суммы. Остальное подождешь? Неделю максимум. Или никак?

–Время терпит. Много просадил?

–Сегодня нет, но еще прошлый долг…

Голоса затихли, наверное, переместились в комнату, чтобы чем–то себя занять, я подошла к плите.

–И мне плесни,–вкрадчиво прошелестело за спиной, от неожиданности я едва кастрюлю не опрокинула,–Спокойно, Маша! Я Дубровский!–Туанетта изящно перехватила у меня чашку и принялась наслаждаться компотом.

–Господи! Чуть заикой не сделала!–обиженно протянула я.

–Она может,–Лелька поставила на стул один из «райских» пакетов,–Смотри, забудешь,–Туанетта отрицательно тряханула рыжей шевелюрой,–Есть хотите?

–Нет. Мне уже пора,–отказалась я.

–И мне тоже,–подтвердила Туанетта, она аккуратно помыла чашку и взялась за пакет.

***

Мы уже неделю обитаем в моей коммуналке. Эпопея на Кутузовском закончилась, хозяин из командировки вернулся.

Мы одни, тетка Дуня на дежурстве, вернется только завтра, Гришка давненько не объявлялся, а тетка Лена, как всегда по соседям, а потом к подруге, сплетни пережевывать.

Я уныло толкусь на кухне, нехотя ставлю на огонь кастрюлю, макароны варить, больше и нет ничего. После «Хрустального» у Ленского осталась пятерка, спустили мы её моментально, мои запасы семь рублей на полторы недели.

Питаемся на редкость разнообразно, макароны, рожки, лапша… Собственно, не питаемся, а закусываем, несмотря на безденежье, Вовка, время от времени, умудряется раздобыть спиртное. Мотивирует он это желанием разнообразить нашу скудную трапезу.

С моей точки зрения, портвейн и макароны удовольствие сомнительное.

В комнате Ленский с кем–то разговаривает по телефону–Отлично!… До конца месяца… Когда?....–дверь со скрипом закрывается…

Тихо… Я в задумчивости застываю над кастрюлей. Макароны или рожки, рожки или макароны… Проблема выбора–страшная штука.

–Бросай свою кулинарию, нас «крестный» ждет,–прерывает мои мучения Ленский.

–Сегодня?

–Прямо сейчас!

На улице не больше десяти градусов и дождь мелкий, противный, после плюс двадцати с хвостиком чувствительная разница. Народу немного и транспорт пропал, две остановки от метро до арки шли пешком, по такой погоде занятие мерзкое, пока добрались до места, я не то чтобы промокла, влагой пропиталась до трусов.

Едва вышли из лифта, дверь в квартире открылась, и на пороге появился мужчина в джинсах и футболке с надписью «Formula 1»,–Я вас в окно увидел,–и пригласительный жест,–Проходите.

Уже в коридоре представился,–Сергей Урбанович.

‒Инга.

–Лучше Ика,–вмешался Ленский.

–Тебе может быть и лучше,–возразил хозяин,–А мне больше Инга нравится.

А взгляд откровенный, раздевающий, и медленно так, вверх–вниз, вверх–вниз…

–Я привыкла, что меня каждый на свой лад зовет. Брат, например, «ногой» кличет, в школе, то «гагарой» дразнили, то «кенгой», так что вы, Сергей, вольны придумать свой вариант.

–Глупости,–возражает Урбанович,–Но есть одна убедительная просьба, никаких «вы». Я хоть и «старший товарищ», но в отцы тебе ещё не гожусь. Возражения не принимаются..

Теперь уже я рассматриваю хозяина, правда, не в упор, а украдкой. Высокий, стройный, подтянутый, темно–каштановая шевелюра едва тронута сединой, правильные черты лица и зеленые глаза, красивый мужик или, как сказала бы моя невестка, породистый экземпляр.

–Ты проходи, а мы с «крестником» на кухне помаракуем,–рукой меня за плечо и в сторону гостиной, я вперед, а рука шасть, по груди и к бедру,–Устраивайся,–сам в кухню, а за ним Ленский.

Показалось…

В комнате слегка темновато, так бывает при пасмурной погоде, уличного света мало, а освещение в середине дня включать не резон.

Я потопталась у окна, триумфальная акра мокрая, нахохленная наводила тоску, из открытой форточки несло холодом, а мне его и на улице хватило. Прошлась пару кругов по комнате, вроде немного согрелась, потом вынула из шкафа «Мастера и Маргариту»…

–Читала Булгакова?–обернулась. Ленский водружает посуду на журнальный столик, а Урбанович держит большую чашку с чем–то ароматным,–Чай с мятой, лимоном и чабрецом. Грейся.

–Спасибо. Читала кое–что, а из «Мастера» только отрывки,–возвращаю томик на место.

–Это несерьёзно,–теперь книга уже у хозяина,–Держи, читай и перечитывай, вернешь, когда сочтешь нужным.

От такой щедрости я не сразу в себя пришла. Сначала обрадовалась, а потом решила отказаться, был какой–то неясный подтекст в его предложении, но пока соображала, хозяин из комнаты исчез.

–А ты произвела впечатление,–Ленский был доволен,–Первый случай на моей памяти, когда «крестный» малознакомым людям книги предлагает.

–Ну, может быть, ты не всё знаешь?