Ирина Крицкая – Дорога в любовь (страница 5)
– Ты пришла? Старушка смотрела мимо, но распрямилась с трудом, вытерла руки об старенькое полотенце.
– Пошли. Тебе письмо там. Дома.
…Ленкина комната казалась чужой, холодной и незнакомой. Тщательно застеленная кровать была такой ровной, что казалось ее отбивали доской, как в казарме. Фотография, та же, что на кладбище, в черной массивной раме, почему то была прижата к книжному ряду толстым томом советской энциклопедии. Я тихонько села на стул…
–Знаешь, она каждую ночь сюда приходит…Ищет что-то. Я вот кровать застелю, а под утро все скомкано, она прям ногами пробегает по покрывалу. И фото на пол бросает… может я не понимаю чего? И она умерла быстро, не думай. Только сказала мне – "Мам. Мне не больно. Мне совсем больше не больно. Не плачь! Мне так хорошо. Наконец!"
Отец молча стоял сзади. У него были сухие, белесые и неподвижные глаза. Он методично, раз за разом, поправлял мишку, сидевшего на тумбочке, и все время падавшего вниз мордочкой. Потом взял конверт и протянул мне.
Уже совсем стемнело, когда я, ошалев от слез, которые наконец прорвало потоком, ехала домой. Конверт прожигал насквозь мою душу и я решилась. На небольшом листочке была пара фраз. Она писала их уже совсем без сил, видимо, буквы прыгали.
"Ириш. Все правильно. Каждый уходит в свой срок. Я не жалею. И ты не жалей. И спасибо тебе за ту сгущенку"
Корова
Вот на какой хрен сдалась мне эта корова, стерва рогатая? Ответь, а! Мне, горожанке до мозга костей, дышащей духами и туманами, которая корову видела только на картинках, да ещё в кино про деревню?
Нет, вру, слушай. Ведь было! Было! Вот откуда она – эта память, этот теплый аромат коровьего навоза и парного молока, всосавшийся в кровь, пропитавший кожу и возвращающий меня назад, в легкое радостное, светлое детство.
У моей прабабушки была корова! Она производила на меня, маленькую горожанку, потрясающее впечатление. Я была изумлена, даже подавлена коровьим величием, этими огромными, округлыми бархатными боками, облепленными слепнями и мухами, толстым кривоватым хвостом, который нервно вздрагивал и вальяжно помахивал грязноватой пушистой кистью. Но главное! Я не могла отвести глаз от длинных, толстых сисек, торчащих в разные стороны, надутых и упругих, как пальцы гигантской раздутой резиновой перчатки, которую бабка надевала на бутыль с бродящим вином.
Корову звали Дашка. Помимо перечисленных красот она была обладательницей необыкновенно красивых, томных глаз, влажных и порочных, как у блудницы. И еще у нее были длинные пушистые ресницы – предмет моей дикой девичьей зависти и плотоядных мечтаний.
Вечером, когда стадо устало брело по пыльной деревенской улице, я бросала все дела и бежала открывать ворота. Побаиваясь крепких, изогнутых лирой рогов, я быстро взбиралась на перекладину и висела, как макака, наблюдая сверху за своей конкуренткой в девичьей красоте. Дашка медленно, тяжело перебирая ногами и глухо стуча копытами, вальяжно входила во двор, печальные глаза смотрели куда-то внутрь, в район тяжелого, раздутого живота, мерно раскачивались налитые сиськи, описывая округлую амплитуду. Я же, свесившись с перекладины, украдкой норовила погладить по гладкой, вздрагивающей спине. Дашка парно и тепло дышала, раздувала выразительные ноздри, а пушистые ресницы трепетали…
Из дома выходила бабушка, деловито вытирала руки белоснежным полотенцем, и я сладко замирала в ожидании своего долгожданного ежевечернего действа.
Бабушка приносила чистое эмалированное ведро, гулкое и белое внутри, проглаженные тряпки и кружку со сливочным маслом. Она начисто протирала Дашкины сиськи, при этом корова стояла, тяжело расставив ноги, отдувалась и периодически ласково посматривала на меня, чуть скосив прекрасные глаза. Я сидела, не сводя глаз под широким дедовым верстаком и вбирала, втягивала в себя запахи, шорохи и тихий вечерний свет.
Потом бабка смазывала сливочным маслом длинные сосиски–пальцы под коровьим животом, они прямо под ее руками набухали и почти лопались от полноты и натуги.
Подставив ведро она делала какое-то четкое и мастерское движение, уже тогда мне, девчонке, казавшееся слегка неприличным, и тугая, желтовато-белая струя со звоном била, стекая по стенкам и струясь.
Наполнив почти полностью ведро, бабка процеживала в кружку через чистейшую марлю густое, маслянистое и казавшееся мне жутко противным молоко, ждала когда я, давясь, выпью, и давала мне за этот подвиг тяжелую полновесную монету… В сарае чисто пахло свежей древесной стружкой и чем-то ещё, теплым и нежным. А сквозь щели проникали веселые вечерние солнечные лучи, в которых плясали тонкие пылинки.
Прошло …. дцать лет….
С ловким, сильным и стройным, загорелым мачо, обладавшим нежной, изысканной душой, писавшем стихи и певшим старинные романсы, который вдруг неожиданно вскружил мою шальную голову, мы собрались поехать на пару неделек в отпуск.
"Слушай, птица"– сказал он мне – "Мы проведем с тобой этот отпуск так потрясно, как ты никогда не отдыхала. Вот представь – в деревне всего десять домов. Вокруг лес, озеро, такое, что видно дно до последней песчинки, по берегу гуляют кони, ты сможешь утром ездить верхом. Мы будем жить в огромном доме у деда, у него пасека, свежий мед. Все свое, свежак! Я рыбу буду ловить, она там идет прямо в руки. Цветов – по пояс, запах чудесный! Купаться будем в озере голыми, там никого нет, одни русалки плавают"
Все это меня не сильно впечатлило, я до визга хотела на море и скуксилась.
"И у него корова, представляешь? Молоко парное будем пить и ягоды со сливками кушать на вечерней заре! С шампанским!"
Я прислушалась. В мой мозг, отравленный мечтами о дорогом курорте и куче нарядов, которые я приготовила еще с зимы проникло забытое слово. Корова! Время повернуло вспять, ниоткуда возник теплый, парной аромат, генетическая память – дело нешуточное и я дрогнула…
…Чемодан был набит разноцветными тряпками до упора, полупрозрачные сабо на тонком каблучке цвели огромными маками оттенка осатанелового пламени точно в тон полупрозрачному расклешенному сарафану. Эти две штучки заняли самое почетное место, но чего там только ещё не было. Мы с трудом захреначили чемодан в багажник и весело рванули навстречу прошлому и будущему. К корове.
К деревне вела дорога почти незаметная, теряющаяся среди огромных почти черных елей и высокой мохнатой травы, источающей одуряющий медовый запах. Темные покосившиеся крыши маленьких домов, сгрудившихся как овцы на одной узкой улочке, игривые тропинки, разбегающиеся по холмам, которые обступали деревню с трёх сторон, тесно сжимая её разомкнутым обручем и Озеро! Огромное, сияющее, необъятное и величественное… Это был рай!
На порог самого большого, любовно обихоженного дома, сверкающего белизной аккуратной побелки, вышел дед. Дед был из сказки, он, наверное, был пасечник. . А может – Дед Мороз на отдыхе. Рубаха навыпуск с пуговичкой на вороте, холщовые штаны и седоватая, окладистая борода. Его натруженные, узловатые руки, слегка сутулая спина и широченные плечи говорили о постоянной тяжелой работе, а тоненькие лучики морщинок у светлых, не по возрасту ясных глаз, о добром и веселом нраве. Он приветливо помахал нам рукой и мы вошли в дом.
В огромных бревенчатых сенях пахло сухой травой, цветами, медом и чем-то еще таким знакомым-знакомым! Тонкий, почти неуловимый запах. "Это пахнут сушеные яблоки" – поняла я, вспомнив вкуснющие компоты со странным названием "узвары", которые варила моя прабабушка на праздники.
В светлой комнате с начисто выбеленными стенами, выходящей окнами прямо на озеро мы швырнули вещи подальше в угол и упали на кровать. Блаженно зажмурив глаза, я представляла, я практически ощущала всей кожей прохладную, как будто газированную воду озера, и уже плыла, мягко качаясь на ласковых волнах. Я буду плыть пока не скроюсь из глаз и никто уже не вернет меня в суматоху никчемной жизни, вечную суету и сутолоку моего огромного города… Я буду тонуть в переливчатом сиянии, похожем на чешую сказочной рыбы и только дельфины....
И тут, резко выдернув меня из дремотного кайфа в комнату ворвался запах! Нет! Теплый, плотный аромат не ворвался, он мягко пролился, прокрался а сонную комнату, шекоча ноздри и нервы знакомыми нотами.
Я вскочила, как подорванная и сделала стойку. Я вдруг почувствовала, что до моего радостного, светлого, такого замечательного детства, мне нужно сделать только один шаг.... Только шаг!
"Ой, чего же я валяюсь! Пойду посмотрю, как дед корову доит", – опомнилась я. Сквозь слегка запыленное стекло огромного окна проникали желтые, струящиеся лучи вечернего солнца.
И тут в дверь влетел мой нежный и страстный мачо, который уже часа три где-то шастал веселым козлом, ускакав в неизвестном направлении, полностью забыв про свои мачовские обязанности.
Мачо напялил старые кирзовые сапоги, драную клеенчатую куртку, наперевес держал здоровенную кривую удочку, и морда у него была хитрая и абсолютно счастливая. Я с интересом наблюдала за резкой мимикрией моего изысканного, капризного мужчины и его точной маскировкой под пейзаж.