Ирина Крицкая – Дорога в любовь (страница 7)

Муж Петровой и в молодости-то не отличался особой любвеобильностью, а сейчас, когда в паспорте цифры года рождения стали напоминать исторические даты прошедших войн, совсем обленился, заплыл жирком, и любовь-секс воспринимал только, как раздражающую помеху в детективном сериале. Вроде рекламы. Пока они трахаются там, можно пописать сходить…Или чайку…

Петрова, наконец, оттерла мех, выпрямилась, поудобнее перехватила своего динозавра, норовящего зацепить кривым когтем пушистый дубленкин манжет.

«Зачем я на рынок-то её напялила, дубленку?» – ленивые мысли медленно ползли в голове и таяли, не хуже этого сегодняшнего, волгло-грязного снега, – «Лучше б на работу завтра надела. Теперь вот…пятно небось останется. Правду муж говорит: "Синдром престарелой снегурочки". Ну и пусть, зато капюшон с мехом, манжетики, подол даже. Давно ж хотела такую. С юности. А…ладно».

Она, не обращая внимания на тоскливо толкущегося сзади ковбоя, сделала ещё пару-тройку незначительных покупок, сунула пакеты ему в руки и бросила: «Коль, ты иди к машине. Мне тут колготки надо купить, вооон в том магазинчике. Я быстро. Мы ёлку, кстати, будем ставить? Пора, три дня осталось».

Петрова всегда испытывала странный трепет в предвкушении Нового года. Скажем так, последние лет десять, она испытывала такое чувство вообще только один раз в году. Именно в тот момент, когда настоящая, живая, покрытая легким инеем лесная красавица вдруг начинала оттаивать в тепле и пахнуть так, что кружилась голова, у Петровой внутри что-то сладко срывалось, тоненько лопалось и останавливалось на мгновение. Тогда ей казалось, что она вдруг резко уменьшалась в росте, маленькие ножки несли её быстро и легко, крошечные ручки разгребали ветки, и она совала внутрь пахучего царства голову, замирая от колючих прикосновений. Это длилось всего пару мгновений, но именно из-за них, Петрова ежегодно тащила ёлку сама, устанавливала, выдерживая нудь мужниных выступлений по поводу своей дури, и, под брюзгливое ворчание о застревающих в ковре иголках, развешивала игрушки. Те. Ещё бабушкины, настоящие, почти живые. Она гладила зайчиков, подмигивала совятам, и становилась ненадолго не Петровой, а крохотуличкой-свистулечкой. Так звал её дед…

– Да пошла ты, со своей ёлкой! Достала уже. Иди вон, штаны свои покупай, Снегурка хренова. Да побыстрей, жрать давно пора.

Петрова даже не сразу поняла, что эта тирада относится к ней, вынырнула из своих мыслей и недоумевающе посмотрела на, говорящий эти слова, рот. Рот мужа всегда ей напоминал куриную гузку, когда она торчит их жирного супа. И, вроде, даже шевелится.

Равнодушно развернулась и пошла в магазинчик, осторожно ступая по грязной снежной хляби замызганного рынка. Она шла быстро, стараясь поменьше вдыхать. Кто-то продавал тухлую квашеную капусту и амбре заполонило всё рыночное пространство, вызывая непреодолимое желание помереть.

В тесном магазинчике было душно, спертый воздух пах плесенью и пластмассой. Это был даже не магазинчик, а, скорее ларёк, плотно набитый всякой всячиной, необходимой в хозяйстве. Там, среди одноразовых стаканчиков и ломких, словно сухие ветки тоже одноразовых вилок и ножей, можно было обнаружить чашку такого тончайшего фарфора, что сквозь него просвечивала тусклая лампа, а мир сквозь этот просвет казался зыбким и сказочным. Или круто выгнутый нож, с тяжелой литой ручкой, который плотно и удобно ложился в ладонь, и отливал, ну точно настоящим золотом.

Петрова обожала копаться в этом богатстве, делая вид, что выбирает всего-то щетку для обуви, ну или колготки, как сегодня, но… хозяйка магазинчика всё понимала. Она тихонько сидела в смутной глубине своего царства, молчала и тихонько кивала головой. Глаза у неё отливали в мутном, еле проникающем через грязные стекла уличном свете, почему-то желтовато-красной медью, а черный ком волос, с торчащими в разные стороны прядями, поднятый на самый затылок и скреплённый витой, тяжёлой заколкой с перьями  делал её похожей на большую сказочную птицу.

Впрочем, сегодня хозяйки не было. За прилавком вообще никого не было, поэтому Петрова, неуверенно подтащив большую коробку с колготками, начала в ней было рыться самостоятельно. Но тут, в поле зрения попал он! Шар!

Нельзя сказать, чтоб шар был очень большим. Нет, он был среднего размера, тёмный, туманный, такой бывает вода в лесном пруду, поздним летом, когда жаркий день клонится к вечеру. Шар лежал в ворохе перепутанной мишуры, в дальнем углу длинного прилавка, между коробкой с мужскими носками и искусственными ёлочными лапами. Он поблёскивал так загадочно и так к себе тянул, что Петрова, разом забыв о колготках и голодном ковбое, который, наверняка уже сожрал собственную шляпу, осторожно протянула руку. Шар, как будто сам по себе перекатился ей на ладонь. На ощупь он был теплым и слегка вибрировал, нежно-нежно, практически не ощутимо. Или это казалось? С чего бы простому, стеклянному ёлочному шарику дрыгаться… Глупость.

– Да вы берите, не стесняйтесь. Что вы испугались? Он недорогой совсем, так, копейки, чисто условная цена. А вам я, вообще даром отдам.

От неожиданности Петрова пряданула было назад, но чёртов подол опять попал под каблук и она, совершив пируэт на скользком полузамёрзшем полу ларька, с трудом удержалась, вцепившись в развешанные гирляндами разноцветные китайские шарфы. Потом, приняв приличный, слегка отстраненный вид английской принцессы по крови, величаво поправила подол, этак, двумя пальчиками и вернулась к прилавку.

Продавец был новый. Высокий мужчина, с аккуратно подстриженной седоватой бородкой, смотрел на Петрову пристально, но ласково. Из-под мягкого, велюрового берета, какие носили раньше художники (эти знания Петрова почерпнула из глянцевых альбомов племянницы, обожающей живопись) были видны красивые волны длинных волос, тоже седых. Волосы явно были забраны в хвост, и Петрову кольнула неприятная мысль. "Хорошо, мужа нет, а то сейчас бы   обязательно тявкнул какую-нибудь гадость. Как это… гомофобия, вроде. Во-во. Вечно он…"

"Я и не боюсь!"– вслух сказала Петрова, вернее пропищала, потому что, вдруг осипла,– "С чего бы это? Я просто поскользнулась. Полы надо протирать!"

Мужчина молчал и смотрел. Смотрел так странно, что Петрова вдруг почувствовала то, давно забытое чувство, где-то между сердцем и пупком, сладкое, тянущее. От которого хотелось покраснеть и хихикнуть, и, спрятавшись   за сумкой, быстро накрасить губы ярко-красной сочной помадой, оставляющей во рту фруктово-химический привкус. Но она выдержала, не хихикнула, и сама не зная зачем, опять взяла шар.

– Ты смотри не на него. Ты смотри в него! Вглубь. Отринь окружающее, он сам поможет тебе…

Голос мужчины звучал откуда-то сверху, томяще-нежно, чуть хрипло, тихо. Петровой показалось, что его и нет совсем, а стены ларька, увешанные барахлом, стали растворяться, мерцать, таять. И вроде пошёл легкий, невесомый снежок… Потянуло прохладой, свежий ветерок разметал душные волны тепла от обогревателя и откуда-то зазвучала музыка.

– Какая же…не пойму…

Петрова напряженно пыталась вспомнить знакомую мелодию. Потом плюнула, поеяввсматриваясь в шар. Там, в выпуклом стекле, она видела белесую физиономию с белыми острыми поросячьими ушами и огромным уродливым носом. Под глазами этой свинки синели неприятно-дряблые пятна, а под подбородком намечался явный мешок. Свинка спрятала подбородок в пушистый воротник, и посильнее выпучила глаза.

И вдруг, стекло провалилось. Вернее, оно втянулось внутрь, и на дне свинцовой стеклянной воронки закружила метель.

Петрова вдруг почувствовала, что не может оторвать взгляд. Шар из блестящей выпуклости превратился в изогнутый, скользкий край воронки, в самоё начало, раструб, ведущий в сияющий, засыпанный снегом кратер. Бесконечность метели затягивала, кружила, и Петровой, вдруг показалось, что можно сесть на самый край, свесив ноги. А потом – взять – и съехать вниз. Как в детстве, на салазках, бесстрашно, не думая о высоте крутой горки. Что она и сделала – уселась, согнула ноги в коленях, опустив их в бездну, закрыла глаза и оттолкнулась.

Откуда-то взявшийся в недрах её давно прокуренной глотки раздирающий визг слился с воем ветра и снега, уши заложило до боли и хлопанья в носу. Петрова даже не думала, что она может так визжать. Она вообще орала по-настоящему только пару раз в жизни. Один раз, когда её цапнула за палец пчела на дедовой пасеке, а второй – когда здоровая, как корова, Нинка из соседней группы наступила каблуком на пудреницу, выпавшую из петровской сумки. Пудреница треснула пополам, брызнула меловым порошком в разные стороны, обсыпав Нинкины толстые лапы. Петрова завизжала, как поросёнок, потому что только неделю назад отвалила за эту тоненькую розовую коробочку всю месячную стипендию и теперь лопала один хлеб.

***

Голос срывался, хрипел, но пропасть всё не кончалась. По щекам хлестали колючие снежинки, ветром рвало биозавивку, которую вчера налепила ей таджичка-парикмахерша из салона на углу, с гордым названием "Кудряшка". Рыжие лохмы Петровой превраиились в туго сбитый колтун, нераздираемый даже граблевидной пластмассовой расческой. Правда и денег парикмахерша взяла немного…