Ирина Крицкая – Дорога в любовь (страница 6)

"Слушай" – с невесть откуда взявшимся рязанским "А", прокричал мне мой идальго, нетерпеливо перетаптываясь и прядая ушами – " Дед свалил к сыну, в другую деревню на лисапете. И он сказал, что моя хозяйка, то есть ты, корову сама подоит! Хозяйка, подоишь?"

"А как же!"– не очень уверенно проблеяла хозяйка, честно глядя в мужественные глаза своему добытчику – " Он сказал где у него ведро и полотенца?"

Не буду описывать ту предхирургическую подготовку, которую часа полтора проводила хозяйка, по всем правилам асептики подготовив ведро, руки и полотенца. Это пусть останется за кадром. В том ведре спокойно можно было бы культивировать генетический материал, не опасаясь его заражения и мутаций.

Надев длинное белое платье, которое я специально купила для воскресных поездок в церковь и завязав кружевной шарф с вышитыми кружевными ромашками на манер деревенской красавицы, я встала в задумчивости над нехилым рядком обуви, которую я приперла на всякий разный случай. Я понимала, что надо одеть галошки, симпотные резиновенькие, специально для дождика припасенные, но сабо! Прозрачные сабо с огромными маками манили к себе магнитом… их невозможно было не напялить и я напялила!

Ошарашенный таким видоном хозяин раззявил был рот, но тут же благоразумно его захлопнул, понимая, что эту бодягу надо закончить, как можно быстрее, потому что уже вечереет, и в озере стынет рыба!

Торжественной процессией, держа на вытянутых руках стерильное ведро, обмотанное стерильными тряпками мы двинулись к сараю. Платье слегка путалось под ногами, сабо соскакивало с травянистых скользких кочек, но я терпела, стараясь не упасть. Я несла в хрустальном, привезенном из дома фужере для коньяка, прокипяченое сливочное масло, накрытое проглаженным носовым платком.

Перед моим внутренним взором плыли, двоились и множились, расходясь и сливаясь вновь чудные картины моего детства… Милая добрая корова с томным взглядом, улыбающаяся мне из -под ресниц и приветливо помахивающая пушистой кисточкой на хвосте, белоснежное молоко, тихо плескавшееся в ведре и высокие гляняные кувшинчики, полные сливок, плотными рядами выставленные на специальной полке на погребице… "Ишь! Глянь-ко!" – говорила моя бабушка, глядя как дед выходит из сарая, украдкой вытирая белые усы…

Мы открыли дверь сарая,.. Поджарая, маленькая как коза, сухощавая корова со странными рожками недобро посмотрела на меня через злобный прищур черных глаз, и как мне показалось, сплюнула на подстилку. Она изо всех сил фигарила себя хвостом по бокам, озверело отгоняя слепней.

Вокруг нее геометрически ровными кругами лежало дерьмо, которое дед, видимо не успел убрать. Корова, увидев дурное белое существо с ведром, нарисовавшееся в дверях, нервно взмукнула, лягнула ногой и обосралась.

"Ее зовут Писта'!" – от двери, свистящим шопотом, явно не стремясь проходить внутрь, просвистел мой господин.

"Каааак?" – Каркнула я от неожиданности, свалившись левой ступней со шпильки набок. "Писта…Или Биста....Я не расслышал"– до хозяина только сейчас дошла неоднозначность этой клички.

Я с ненавистью посмотрела на подпрыгивавшего идиота с удочкой сзади и прошипела: "Что ж ты раньше то не сказал?" Нога предательски взмокла, и на подоле проступили противные желтые пятна.

Писта мерно кивала малорогой башкой в такт нашему разговору. Частота взбрыкивания и амплитуда удара заднего копыта явно усиливались. Тут я вдруг подумала, что рога этому исчадью наверное спилили и спилили явно не зря. Вот только ноги не оторвали почему-то. Хотя бы вот эту – заднюю. Дед, похоже не Мороз, а тореодор.

"Коровка моя хорошая, миленькая, солнышко мое ясное, кисанька, рыбанька"– залебезила я, подползая исподтишка к правому коровьему боку.

Корова изумленно глянула в мою сторону, такой белой идиотки она еще не видела, хрипло взмукнула, и неожиданно подпустила меня к себе.

Вся мокрая до нитки, чувствуя как пот струистыми ручьями сбегает по спине и стекает в трусы, а идиотский синтетический шарф перекосило, и он перекрыл мне пол-лица вместе с дыхалкой, я дрожащими руками развязала ведро, подвинула табуретку и тяжело плюхнулась рядом с поджарым животом. В моей голове стали появляться и довольно громко звучать в мозгах малознакомые, но явно где-то слышанные слова – "А ну бы на … эту писту. .... мне молоко это при...., … в рот". Я мало понимала свой внутренний голос, он говорил на иностранном языке, но что интересно, я была с ним полностью согласна!

Мачо стоял в дверях и взглядом промерял расстояние до места моей посадки, продумывая, видимо путь моего отступления между лепешек коровьего дерьма. Но надо было знать меня лучше! Раз я начала дело, его нужно довести до конца!

И решительными движениями я сдернула с фужера платок, смазала руки маслом и стала искать глазами благодатные молочные, огромные и упругие сиськи, которые должна иметь любая уважающая себя корова, даже если она Писта.

Сисек не было! Вернее они были, но маленькие, и какие- то пустенькие. "Это надо массировать и все появится"– подумала я, увязывая в своей голове имеющиеся знания о похожих, известных мне не понаслышке явлениях с сельскохозяйственными теориями. Я плюхнула на сиськи добрый шмат масла и начала массаж.

Видимо профессионализм не пропьешь, и офигелая корова даже не взмукнула, а стояла и балдела, отставив хвост под прямым углом и расставив зачем-то задние ноги.

У хозяина моего, видимо, тоже возникли какие то ассоциации, и он осторожно прополз поближе, лавируя между дерьмом и спотыкаясь на соломе, отставил удочку и прижался ко мне чем-то жестким и горячим.

Но мне было не до лирики. Я поняла, что пора переходить к следующему этапу. И неуверенно потянула вниз две маленькие сиськи, похожие на недозрелые огурчики.

Корова нервно лягнула ногой, повернула башку, угрожающе посмотрела на меня и рыкнула.

Твердое образование, упирающееся мне в плечо исчезло и похолодело. Я дернула посильнее. Потом еще разок- как следует!

Тут явно что-то произошло. Потому что загремело ведро, из под моей задницы выскользнула скамейка, я успела вскочить на ноги, но предательские каблуки подломились, и я со всего маху шарахнулась на спину, расставив ноги. Шикарные сабо взметнулись и одно из них, блеснув красным маком, зафигачило Писте по лбу, прямо острым каблуком.

Озверелая скотина взвилась, как хороший конь, и передними ногами долбанула в стену, сбив огромное тяжелое ярмо, которое точно вписавшись, наделось на ее дурной безрогий котелок, оглоушив не по детски. Корова не удержалась на задних ногах и ляпнулась всей жопой на пол, подбив по дороге в конец офигевшего мачо.

Мачо, взмахнул крыльями, попытался взлететь, но рожденный ползать летать не может, и он закончил свой полет в здоровенной круглой куче свежего коровьего дерьма, распластавшись посреди него животом! Брызги пулеметной очередью расстреляли мое белое платье, изысканный шарф, параллельно залепив мне в рот, и заодно добили полумертвую Писту.

".... в рот, ......, тупая! Какого ты, ты – дебилка, надрочила своими .... ручищами? В заднице их надо было держать, драть тебя некому, говно поганое"– заревело на весь сарай каким то тонким, бабьим голоcом, эхом отдаваясь в высоких деревянных сводах. "Какого .... ты не сказала, что ни … доить не можешь, а только член терзать, дура записяная".

Я удивленно озиралась ища то несчастное создание, к которому были обращены эти страшные и непонятные слова. Никого вокруг не было кроме меня и несчастной Писты, но она не слушала, изо всех сил старалась подняться и скользя в собственных кругляшах…

Мой бледный изысканный рыцарь, оказался ни разу не рыцарем, а дерьмом собачим. Я грустно брела по двору, спотыкаясь о подол вконец замурзанного платья. И тут открылась калитка.

"Эй, хозяйка, корову забирай. Давай дои скорее, молока седни будет, ооой! Да и тёлка уж соскучилась без мамки, гыыы".

В ворота тяжелой вальяжной поступью, волоча полные, налитые, тугие, свисающие почти до земли сиськи под сытым, толстым животом, чуть поводя бархатными боками входила корова. Она грустно и жалостливо посмотрела на меня влажными, добрыми глазами и приветливо взмахнула огромными ресницами… Остро запахло молоком…

Новогодняя история

Поехала нога, да так неудачно, что Петрова, вывернув бедро пробежала пару метров, семеня, как старая курица, но удержалась, не загремела в серую, исплёванную жижу, в которую превратился лёгкий, утренний снежок. Однако длинная пола новой, светло-серой дублёнки всё же плюхнулась в грязную лужицу, и шикарный мех оторочки противно набряк какой-то скользкой дрянью. Муж – маленький, похожий на хорька мужчинка, увенчанный сверху широкополой, идиотской шляпой (ковбой фигов), стоял чуть позади и с его любимым равнодушно-клоунским прищуром смотрел, как жена корячится, пытаясь достать из сумки платок. Петровой жутко мешал пакет с торчащими желтыми когтистыми лапами какого-то динозавра, которого она решила запечь к приходу гостей, и съезжающая на глаза шапка с идиотскими белыми ушками.

– Какого ляда она себе эту шапку купила? Всё молодится, дура.

Петров сплюнул окурок в снег, желчно ухмыльнулся и потёр бок, в котором уже неделю ворочалось будто что-то острое и периодически кололо тупой, противной иглой. «Сала обожрался», – злобно подумал он, – «Говорил дуре – готовь диетическое. Не, что побыстрее сляпать норовит. Фря!»