Ирина Крицкая – Дорога в любовь (страница 4)

До утра врач просидел около Ленки, вкалывая ей обезболивающие и проверяя пульс и давление. К утру боль утихла и Ленку отвезли в медчасть.

Вернулась она к вечеру, повеселевшая, но слабая и осунувшаяся.

– Все нормак, не канючь,– щелкнула меня по носу – Бум жить. Врач сказал -радикулит!

Осенняя Москва грохнула фейерверком желтеющих листьев, запахом увядающих бархоток на ярких по-летнему еще клумбах. Учебный год завертелся, закрутился, у меня начался новый роман, и я стала невнимательной. Я не замечала, что в Ленкиных кошачьих глазах балованная искорка чуть притухла. Я не замечала, что она на лекциях как-то слишком задумчиво смотрит в окно и долго кусает шариковую ручку на практических занятиях, думает о чем-то своем. Мы почти не говорили, я срывалась сразу с последней пары и неслась, выпучив глаза, влекомая нежным вечерним сентябрьским воздухом и гормонами.

Она не трогала меня. Только иногда я чувствовала ее взгляд, но было ясно, что она не обижается. Просто живет отдельно. Сама. Без меня.

К концу сентября, я немного очухалась, посмотрела вокруг и увидела, что моя блестящая рыжеволосая красотка стала похожа на маленького грустного котенка.

– Лен. Что-то случилось у тебя? Ты как-то изменилась вроде?

– Да я что-то чувствую себя странно. Горло вот болит и бок. Мама ругается, хочет меня в больницу уложить. Врачу из поликлинники не верит, чот. Я не пойду в больницу. Все будет по капустке. Только вот настроение еще неважное, как назло. Не хочу ничего. Да ладно, не обрашай внимания.

Я не обращала. Я кружилась в водовороте своей любви, счастливая и совершенно осатаневшая. Тараканы в моей голове и бабочки в животе сговорились и съели мозг.

Все рухнуло, когда я поняла, что Ленки нет уже неделю в институте. И я, наконец остановилась, вернее споткнулась, как лошадь, налетевшая на препятствие.

Огромный центр на Каширской внушал ужас. Громадные светлые коридоры казались наполненными болью и страхом. Я, с колотящимся сердцем шла, стараясь не стучать каблуками и казаться невидимой. Я старалась не замечать вывески с равнодушным словом " онколог". И когда мне навстречу попадались малыши с огромными страдающими глазами, в которых отражалось полмира – я отводила глаза. Я понимала, что миру наплевать на то, что маленький светлоглазый эльф – без ног…

Ленка лежала в палате на двоих. На огромной белой подушке, маленькое личико казалось желтоватым, а рыжие волосы – почти красными. Горящими…

Она смотрела на меня молча. Долго. Глаза были сухими и такими зелеными и блестящими, что казались неестественными. Кукольными. Я не могла найти слов и мы смотрели друг на друга минут пять, без единственного слова.

– Ир. Она с трудом разлепила сухие губы.

– Ты знаешь, что я умру?

Все слова, которые я быстро и жалко лепетала, о том что сейчас хорошие доктора, что она молодая, что мне сказали о ремиссии по восемь лет, такой, что можно даже родить, были пустым шелестом на фоне её молчания. Она смотрела на меня своими странными глазами и я видела, как она впитывала каждое моё слово.

–Ир. Пообещай мне, что я не умру…

Я слишком поздно заметила, что в углу у окна сидит маленькая сгорбленная старушка… Крошечная, зеленоглазая. Она тоже молча и какими то сухими глазами смотрела мимо меня. Если бы не знала, то никогда бы не поверила, что это она, Ленкина мама.

Я шла ко коридору, не замечая никого. Серые стены, серый линолеум, серый кафель. Холодно. ..

Одна только фраза крутилась в моей воспаленно – отупевшей голове – "За что"?

Легкий звенящий смех разрушил сонную вязкость полутемного коридора, и такой знакомый голосок откуда-то возник, пропел чуть с хрипотцой

– Ты что – не узнаешь меня, что ли?

Я озиралась, всматривалась в редкие фигуры, бессильно вжавшиеся в кресла расставленные у дверей палат. Ленки не было, вообще не видно было не одной девчонки, и только неуклюжая полная женщина медленно ковыляла, держась за стену.

" Крыша едет, неудивительно в моем положении, да еще в таком месте", – раздраженно подумала я. Тот малюсенький комочек, который уже поселился внутри, изменил мои мозги до неузнаваемости, внушал что-то такое, трусливое, чего я подспудно стыдилась. Мне уже не хотелось ехать сюда. Страшный гнет этой жуткой больницы пробуждал спящий доныне инстинкт самосохранения, и я каждый раз с трудом заставляла себя приехать.

– Да я это! Ты уж совсем!

Я всмотрелась в женщину. Зеленые глаза, такие знакомые, на одутловатом, раздутом и синюшном лице, смеялись

– Леееен?

– Да ладно. Не боись – это гормоны мне колят. Ща курс закончат – все само сольется, там вода одна. Пошли сядем, стоять не могу долго, суставы к весу не привыкли.

Мы сели. От Ленки так пахло… Странный, болезненный, мясной какой-то запах лез мне в ноздри, и мой маленький внутри меня сопротивлялся этому запаху, бился и выворачивал мое тело почти наизнанку. Я сдерживалась. Запах духов смешивался с вонью болезни, и мне казалось, что мы с Ленкой теперь с разных планет. Там на той, где теперь живет она, вернее – эта – грузная, одутловатая женщина, там – боль и страх и безысходность. Здесь, на моей – новый дом, аромат предновогодних пирогов и мандаринов, легкий снег, иголки в прихожей от огромной елки, с трудом впихнутой в дверь… И комочек, биение которого, каждый вечер пытается услышать, прижавшись к животу, стройный, смуглый мужчина. Мой муж…

Мы просидели минут сорок. Ленка подробно рассказывала о схеме лечения, о своих ощущениях, ремиссиях своих новых друзей, смерти и выживании. Я задыхалась и сдерживала тошноту. Я не понимала своим идиотским молодым мозгом – она рассказывает мне о своей надежде. И вдруг Ленка запнулась, тоскливо посмотрела на меня и потом, на часы…

– Знаешь, ты иди… Я устала.

Облегчено вздохнув, я встала, заставила себя ее поцеловать.

Я больше в больницу не пришла.

ПРОСТИ МЕНЯ. Ленка…

***

Последний курс, пора ГОСов. Это время неслось, как скорый поезд. Изнемогая от тяжести своего огромного живота, помирая от недосыпа, я приползала на лекции и зачеты, задыхалась и потела. Жизнь моя сузилась до одного маленького желания- лечь и уснуть.

Ленка приезжала тоже. Она стала такой…

Худая, почти эфемерная женщина со странным взглядом, в котором таилась полуулыбка и знание. Знание тайное, непостигаемое. Глаза то ли наказуемой блудницы, то ли святой, зеленые и прозрачные светились нездешне. У Ленки не было ресниц, и ее глаза от этого казались еще более нездешними. У нее не было и бровей и тонкая нарисованная ниточка была удивленной и немного страдающей. У нее не было и волос, но парик из длинных, ниспадающих волнистых прядей, рыжих, почти таких же, как раньше делал ее красивой.

Она, конечно, ничего не сдавала, но приезжала поболтать, у нее была ремиссия, и чувствовала она себя неплохо.

– Ир. Я вижу, тебе не по себе. Давай, не межуйся. Я все понимаю, ты что, думаешь Америку открыла, что приезжать не хотела? Матери пугаются, мужья не выдерживают, а то ты. Да и нормально все у меня, я привыкла, у нас знаешь там жизнь своя, танцы даже бывают. У меня любовник знаешь – охренеть-не встать!

Ленкин взгляд блеснул и заискрился прежней чертовщинкой.

– Тебе и не снилось. Вот так вот. А то пряяяяячется она от меня. Пошли я покурю, поболтаем.

Она курила из тонкой пачки длинную сигарету, я никогда не видела таких.

– Ага… Во-во. У меня в палате ликер, знаешь какой. Надо было захватить, не подумала. Хотя с тобой пиииить....Он богатый, гад. Грузин. Только стоИт уж не всегда у него. Да и ладно… Пооодумаешь… мне и не надо уж так -то очень. Зато у него жопа волосатая, как я люблю…

Она запнулась, помолчала.

– Была… волосатая…

Маленький комочек, живший во мне превратился в орущую днем и ночью дочку – Мисюську и, в таком виде, занял все мои мысли и время. Я прибегала сдавать очередной зачет, задыхаясь от волнения, все время думая о дочурке, оставленной на бабку и помирая от недосыпания. Замотанная и издерганная, офигевшая от навалившегося, я еле тянула свой воз, и две недели после роддома, которые я провела почти без сознания, промелькнули как один день.

Я забыла о тебе, Ленка!

Моя светлая лисичка, целый месяц, а может и полтора, я ни разу не вспомнила о тебе, у меня нигде не защемило, я занималась только семьей и экзаменами. Даже с однокурсниками своими я совсем не общалась, график моей жизни не вписывался в их разухабистое веселье послеэкзаменационных пьянок и веселого греха.

И только, примчавшись домой после последнего экзамена и хряпнув шампанца с мужем за удачное завершение выпускной авантюры, я вдруг вспомнила.

– Слушай! Мне же надо Ленуське позвонить! Она там уж наверное выписалась, последний раз почти здоровая была, выглядела классно.

Муж отвел глаза.

– Ир…

Звенящая тишина повисла, налилась и стала невыносимой.

– Ир. Мы не говорили тебе… ты в роддоме была…

Я молча смотрела на мужа и мне казалось, что его лицо странно уменьшилось и стало размером с теннисный мяч. В ушах что- то лопнуло, и звон ворвался, почти разорвав перепонки.

– Что…

Я прошипела, вернее просипела, но вопрос был уже запоздалым, ненужным, пустым.

– Лена умерла. Ты съезди, может… к маме её…

… Электричка выплюнула меня на маленьком полустаночке, теплый запах истомленного жарой соснового леса немного привел в чувство, но к аромату, настоянному на травах, примешивался запах земли и еще чего-то сладковатого, необъяснимого. Я медленно брела по узенькой тропинке и вдруг, где- то в сердце толкнуло мягкой лапой, закружилась голова и я остановилась, вцепившись в свежепокрашенную оградку. С высокого деревянного креста светились насмешливые узкие зеленые глаза, рыжая грива, казалось, развевалась от душного августовского ветра. Маленькая седая, абсолютно сгорбленная старушка, совочком пересаживала бархотки, бледный пожилой мужчина докрашивал калитку.