Ирина Крицкая – Дорога в любовь (страница 3)
Звуки мне казались еще далекими и глухими, но я уже слышала. Когти слева разжались, дав возможность вздохнуть.
– Да просто. Не знаешь что ли хохму эту? Нитки под простынь намотали, а потом и тянули за ниточку, медленно. Знали, что ль, что ты боишься?
Он еще раз посчитал пульс и вышел из палатки.
Ленка сидела красная, как рак. На виске у нее дрожала от злости жилка, она сжимала кулаки.
***
…" И грязные когти, острые, как ножи медленно втянулись в белую, мертвенную пухлость пальцев огромной, раздутой руки. Капли крови на них уже не были красными, они потемнели и стали похожи на загустевший шоколад. Амине с трудом приподнялась и посмотрела на свой живот. Во влажных, поблескивающих разрезах, что-то виднелось. "Кишки" , с ужасом подумала она, и попыталась зажать рану. Но огромная, тяжелая как подушка, мертвенно-бледная рука казалось росла, приближалась и наконец легла ей на лицо, полностью перекрыв дыхание. Амине пыталась вырваться, билась, кровь хлынула из перерезанного живота. Она еще раз дернулась, выгнулась и застыла."
Зловещий Ленкин голос нарастал и срывался, звеня. Танька, главная оторва из группы Кысь, сидела, вся сжавшись и не отрывала глаз от рассказчицы. Она то бледнела, то краснела. Сейчас трудно было поверить, что эта рыхлая пошловатая девица – инициатор всех самых противных козней, пошлая, подлая по-настоящему боится. Вернее чувствует тот самый животный ужас, который поднимает голову из старательно забываемых моментов вашей жизни, которые все равно никогда не забываются.
–Ну ладно. Хватит!
Танька почти шипела.
– Кончай свои россказни.
– Ты чо? – Девки взбунтовались, – Пусть расскажет до конца, интересно же. Не нравится – иди погуляй нафик.
Танька вскочила и вылетела из палатки на темнеющий двор.
Жуткий визг разрезал предутреннюю густую тишину. Он длился и длился на какой -то потусторонней ноте, звенел, дребезжал и срывался в хрип . Мы, как очумелые вскочили и в еще сумрачном свете увидели, что Танька бьется своим крупным дрябловатым телом в марлевом пологе, как муха в занавеске. Она хрипела, дышала загнанно и с трудом и никак не могла выпутаться. Кысь бросились к ней, разорвали марлю. На Таньку было страшно смотреть. Белая до синевы, она вся тряслась как в лихорадке, зубы стучали, она с ужасом смотрела в сторону своей кровати и пыталась что-то сказать. И вдруг из нее полилось плотной горячей, сначала желтой, а потом коричневатой струей. У ног моментально образовалась здоровенная лужа, в душной палатке страшно завоняло.
Одна из кошек сдернула полностью марлю. Над подушкой у Таньки, прямо над лицом, на спинке спинке металлической кровати была прикреплена белая надутая резиновая перчатка…
Ленка, своей упругой, немного игривой походкой прошла мимо, на ходу бросив – "Сыкуха сраная".
Мелкий, чистый, выжженый добела песок почему- то не обжигал, а ласково просачивался теплыми струями через ступни и щекотал. Мы вытащили лодки на берег и разбрелись кто куда. Огромные розовые цветы покачивались у самого камыша, и я сначала не поняла что это.
– Это лотосы
Усмехнулся бригадир -черный, усатый и очень похожий на шмеля мужичок. Он уже давно жужжал надо мной, пытаясь опылить, но я была неприступной девахой, замученной безответной любовью.
Бригадир положил мне руку на плечо и прошептал: "А пойдем, я тебе покажу как осетра разделывают".
– Пошел ты!
Он меня достал, и я грубила.
– Я пойду, фигли ты только ее зовешь?
Хитрый зеленый глаз выглянул из-за бригадирского плеча и подмигнул мне.
Через минут сорок бригадир смущенно раскуривал сигарету, пытаясь заставить гореть отсыревшие в промокших штанах спички. Ленка, похожая на сытого котенка, завязывала узелком оторванную лямку у топика и терла зеленые травяные пятна на шортах.
– Блин, опять
Я зло отчитывала ее, мы ругались по этому поводу не первый раз.
–Ты видешь себя как блядь. Прости. Вот скажи мне – зачем тебе ЭТО? Ты что, день не можешь без мужика прожить?
– Да нет, Ир. Дело не в мужике, наверно, фиг знает. Понимаешь, я жить спешу, что ли. Я не знаю, как тебе объяснить… мне хочется всего быстрее. И много. И еды и любви. Может я жадная, просто? Вот ты ругаешься, а бригадир такой смешной и славный. Ласковый. Эх. Не поймешь ты все равно. Я ласки хочу… Много. Сейчас. А вдруг потом не будет?
– Чего не будет, блин? Ласки что ли? Да этого дерьма на твоем веку знаешь сколько будет? С твоей рожей и фигурой тока свистни. Ласки ей не будет. Твооююю маать.
Я матом тогда не ругалась, но очень хотелось отчесать ее по-черному. Цены себе баба не знает. Черти знает что.
– А вдруг? Не будет ее. И ничего не будет?
– Кретинка, блин.
Я не выдержала и выругалась. Ленка засмеялась, обняла меня, щекотнув за бок.
– Не порть великий русский. Не умеешь – не берись. Тебе не идет.
Она вскочила, стряхнула песок со стройных, загорелых ляжек, мотнула головой, как нетерпеливая рыжая лошадка и попрыгала было на одной ножке к ноге. Но оступилась в вязком песке, хлопнулась на попу, опять вскочила и пошла неспеша, чуть нарочито виляя попой.
– Тьфу, профура – уже беззлобно крикнула я ей вслед.
Ленка обернулась, показала мне язык и побежала к воде.
Я долго лежала на теплом песке, щурилась на уже заходящее солнце и думала про Ленкину любовь. Какая-то ненасытная она во всем. Трахается до одури, если любит – то аж до визга, ест – до отпада, пьет – до упада. Горячая… Может просто это я -холодная московская жаба?
***
Офигенно ароматный дымок поднимался в уже мутнеющее перед закатом небо…
Вы когда нибудь ели малосольную черную икру? Которую засолили тут же? Экстемпоро? В тузлуке, отдающем перламутром в солнечных лучах, партиями пропущенную через крупное сито? А осетровую уху с тяжелыми, как лапти, сочащимися кусками осетрины? Закусывали все это теплым серым хлебом и астраханскими помидорами, которые светятся красно-лиловым как фонари, а на изломе исходят сахарными гранями? А потом арбуз, который треснули об колено, и он развалился на две неровные части, его тоже прошил остро-сахарный разлом? Нет? То-то.
Нажравшись так, что передвигаться можно было только на четвереньках, мы выкапывали ямки в теплом песке, укладывали туда животики и тихо млели. И были похожи на выброшенных на берег больших, белых рыб…
Ленка, грустная, сидела у самой воды, подобрав коленки и задумчиво чертила прутиком на песке.
–Ты что? Не ела что ли?
Я выпучила глаза, такое в нашей жизни наблюдалось впервые.
– Я что-то есть не хочу… тошнит.
– И арбуз???
– Ага....Ленка чуть смущенно пожала плечами, – напекло мне, наверно…
– Залетела! Допрыгалась, овца.
– Не каркай! Дура!
***
Я открыла глаза и очумело вперилась в темноту. Кто-то тряс меня за плечо через полог. Подслеповато щурясь нашарила фонарик и посветила. Катька!
– Чо надо.
Я напружинилась, готовясь к очередному отпору, но Катька выглядела мирно, и даже показалась обеспокоенной.
–Ир. Там что-то у Ленки не так. Она стонет. Я боюсь подходить, пошли вместе.
Меня смело с кровати в долю секунды, и я рванула Ленкин полог. В свете фонарика она казалась очень бледной, капельки пота усеяли лицо. Грудь и плечи тоже были влажными.
–Лен. Что?
Я почему-то жутко испугалась и попыталась приподнять ее. Она застонала.
– Подожди, не трогай. Что-то у меня все так болит, сил нет. Прямо до жути.
– Что болит, ну говори, блин. Где болит -то? Живот?
Жуткие картинки из учебника для медсестер всплыли перед глазами. Внематочная? Кровотечение? И здесь один этот чертов двоечник, выкормыш Астраханского медицинского?
– Не. Вроде не живот.
Она снова застонала, выгнулась аж от боли и еще сильнее побелела
– Спина вроде. Или бока? Не пойму.. где -то, где ребра. Может сердце?
Она уже почти кричала, слезы градом текли по иссиня-белым щекам. Катька рванула за врачом.