Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 9)

У Анны было здесь тайное местечко. Старая ива низко склонившись над высоким обрывом берега, почти отвесно нависала над водой, а потом делала дугу, устремляясь к небу. Забравшись по стволу к самому изгибу, почти балансируя над рекой, Анна любила стоять, уцепившись двумя руками за крепкие ветви и смотреть вниз. Ворчащие льдины и черная вода между ними, периодически плюющаяся серой пеной внушали ей и страх и восторг, она вдруг чувствовала себя какой-то другой, не той Аней, Нюрой, к которой все привыкли, послушной, покладистой, домашней, не любящей перечить богомольной матери, а той, которой она была на самом деле. Почти такой, чьё молоко ее вскормило – свободной, как птица. Она распускала косу, п одставляла летящие волосы ветру и больше не смотрела на воду, она поднимала лицо к летящим стремглав облакам и, раскинув руки, как крылья, чуть прижавшись узким бедром к упругому стволу, вдыхала аромат реки, снега и близкой весны.

«Улететь бы туда, в небо. Прямо вот так – сняться с обрыва, взмахнуть крыльями и над рекой, через степь. До табора прямо, Баро ведь ждет, он обещал. А мне и не надо больше ничего, ушла бы с ними», – мысли Анны были горячечными и тревожными, от одного имени цыгана у нее вспыхивали щеки. Этой длинной зимой она, наверное, не спала толком не одной ночи. Все ворочалась, мечтала, переворачивала то и дело подушку, огненную от пылающей кожи и мокрую от слез. Извелась вся, стала еще тоньше, изящнее, как фарфоровая старинная статуэтка с материного комода.

– Вы, девушка, смелая. Я уж полчаса тут стою, слежу за вами, вдруг упадете. Тогда придётся спасать, вон льдины, как утюги.

Анна вздрогнула, чуть не упала, но удержалась, сильнее вцепившись в ветки. Осторожно развернулась, балансируя добежала до берега и только потом глянула в сторону прибрежных кустов, откуда доносился голос. А голос был красивый, низкий, бархатный, правда с мальчишеским нотками, нет-нет, да сорвется.

Парень, который стоял чуть поодаль у зарослей пушистых верб, уже выпустивших серенькие барашки, был не то что красив, приметен, как сказал бы отец. Крепкий, как дубок, не очень высокий, но рослый, широкоплечий и статный. Аккуратные усики над узкими губами скрадывали немного надменный их рисунок, серые глаза с девчачьими ресницами смеялись, лихой волнистый чуб был старательно зачесан назад, но не слушался, и пара русых прядей выбивались и падали на высокий, смуглый лоб. Анна невольно улыбнулась и остановилась, ожидая.

– Я сначала думал – русалка. Даже испугался, мурашки побежали, еще на дно утянете. А потом гляжу нет, ножки босые. А калошки под кустом.

Анна покраснела, рассердилась, сунула ноги, стесняясь толстых материных чулок, в галоши и хотела пройти мимо, но парень поймал ее за рукав.

– Не сердитесь, девушка, милая. Я заплутал, дом вот Пелагеи и Ивана ищу. Нестеровых. Знаете таких?

И тут Анна вспомнила, почему ей показалось таким знакомым лицо парня. Конечно, это же Алексей. Алешка, как называет его директор, Василь Петрович, сынка своего. Он еще лучше, чем на фотографии той, прям красавец. Городской.

– Покажу, конечно. Пойдемте.

– Слушайте! Девушка! Вы же Нюра. Мне отец писал, что дочка хозяйская, картинка. А он говорил, что вы школьница. А вы вон какая. Девица.

– Я школу в этом году заканчиваю. И меня Анна зовут, Анна Нестерова. И я вам не девица. Я комсомолка.

– Извините, Анна. Я пошутил. А у вас все комсомолки такие красивые? Или только вы?

Анна даже не заметила, как они подошли к калитке. Алексей запыхался, устал, несмотря на мышцы, переливающиеся под не толстой тканью пиджака, пока тащил огромный чемодан, размером с сундук, и явно промерз на ледяном весеннем ветру. С облегчением поставив чемодан, он растер красные большие ладони, поправил чуб и вежливо поклонился Пелагее, выглянувшей из сеней.

– Ох. Гостечок дорогой. Заходь, заходь, давно ожидаючи. Прям к пирогам подоспел, с грибами они у меня сёдня. Папка твой в район уехал, так я тебе отдельную комнату дам, пустует у нас. Уж и постелила.

Пелагея побежала вперед, показывая дорогу, Алексей потащил свой чемодан, но мать вдруг остановилась, обернулась и крикнула Анне

– Ты, дочушка, к Матрене сгоняй, она самогону обещала, а то у нас чот кончился, не нагнала. Я ей верну, скажи. Да бегом.

Анна, накрутив теплую шаль поплотнее, к обеду захолодало, не хуже чем зимой, и, сунув застывшие ноги в валенки, побежала к соседке, что жила за цыганским двором вверх по улице. У угла цыганского дома, закутанная в старое пальто женщина долбила ломом лед у калитки. Сутулая, как у старухи спина, вжавшаяся в плечи голова в темном платке, и только по яркой парчовой юбке можно было понять – Шанита. Она распрямилась, устало оперлась о бревно ворот и приткнула лом к стене дома.

– Загордилась, гляжу. Не здоровкаешься? Обиделась на что?

Анна резко притормозила, ей очень захотелось подойти к цыганке, сказать что-нибудь ласковое, спросить. Она несмело подошла и остановилась, опустив глаза.

– Ты, девка, с тем парнем, что к вам приехал, глаз да глаз. Ушлый, как я вижу. Да и на лбу у него знак беды, смотри…. Зайди, что ль… Карты брошу.

– Зайду, тетя Шанита. Только не сегодня, мамка к соседке послала.

– Давай, давай. Не тяни.

Она снова взяла лом, потом, как будто решившись, сказала, как выплюнула

– Про Баро забудь. Не твое. Отчаянный он, да и другая ему нужна, таборная. Он в неволе жить не будет, сокол, а ты курица, на свободе не смогёшь. Не дури, по себе ищи. А лучше в город езжай. Чует моя душа недоброе.

Когда Анна прибежала домой, отдала матери холщовую сумку с мутноватой четвертью и, скинув шаль, вбежала в комнату, стол уж был накрыт. Отец, причмокнув при виде бутыли, потянулся было за стаканами, но Алексей останавливающе покачал головой.

– Неее, дядь Иван, я не выпиваю.

– Дык чутка, что там, под пирожок.

– Не… Совсем, не могу. Организм не берет, уж не обижайтесь.

Отец разочаровано хмыкнул, Пелагея разулыбалась и подвалила разрумянившемуся Алексею на тарелку ещё пару пирожков, прямо из печки, с пылу с жару.

Анна присела сбоку на лавку, куснула пирожок и пододвинула миску с простоквашей. В глазах Алексея, который не отводил от нее глаз было что-то такое, отчего у нее сладко заболело где-то внизу живота.

Глава 14. Болезнь матери

– Дочушка, бежи домой, ластонька. Мамке что-то плохо, прямо беда. А я к фельшару. Скорише, девонька.

Иван, бледный до желтизны, как бывает, когда кровь отхлынет от смуглой, загорелой кожи хлопал себя по бокам как-то растерянно, по бабьи и охал. Анна ничего не поняла, но, вскочив из-за парты, где они занимались с Еленой Ивановной, готовясь к вступительным экзаменам в училище, выскочила навстречу отцу, еле успев сунуть ноги в резиновые сапоги и намотать шаль на драненькое, хилое пальтишко. Шаль спасала в этот, совершенно не типичный для этих мест сентябрь – холодный, промозглый и дождливый, старенькое пальто не грело, а новое, которое «справили», продав бычка, лежало в сундуке, пересыпанное нафталином. Специально для той новой, городской жизни, которая начнётся у Анны после поступления в училище.

Пролетев несколько улиц, пару раз поскользнувшись на расквашенных от бесконечного дождя тропинках и даже свалившись уже у самых ворот в мокрую, ещё не увядшую мураву, Анна ворвалась в комнату, и онемела, глядя на мать. Вся синяя от боли, она сидела на кровати, скрючившись, и тихо выла. Алексей топтался рядом, неловко зажав в большой руке стакан с водой и, похоже, облегчённо вздохнул, когда увидел Анну.

– Живот у неё что-то… Отравилась чем-то. В больницу бы

– Ой, ой, ой….

Пелагея только качалась из стороны в сторону и ойкала. Глянув мельком на Анну, она сразу как-то быстро отвела глаза, как будто была виновата

– Мам. Что болит у тебя? Где?

Пелагея не отвечала, только прижала тонкую, как будто сразу высохшую руку к животу, прямо под грудь, высоко.

– Желудок у неё. Я ей давно говорила, подорожник сбирай, пей. И острое не жри, погоди пока. А они с Иваном яишню на сале с перцем кажный день трескают. Вот и дело.

Анна повернулась на голос, сзади стояла Шанита. В руках у неё был глиняный глечик, накрытый тряпицей, видно горячий, потому что она держала его рукавицами, потом прошла с столу и поставила.

– Дай, пусть пьёт. Бабка сварила, сразу полегчает. Только подуй, отсуди. А это будешь давать по одной штуке каждый день. В погреб сховай.

Она сыпанула на стол белые комочки, собрала их прямо рукой в кучку и смахнула в миску, которая стояла у печи.

Там трава, бабка её сама сбирает, в степу. Никому не говорит, какая. Так и помрёт, с собой унесёт, старая…

Шанита неожиданно грязно выругалась, развернулась и вышла в сени. Алексей осторожно взял комочек, нюхнул.

– Молоком пахнет вроде. Не отравит?

Анна помотала головой, плеснула из глечика настой в стакан, протянула матери. Та неожиданно быстро и цепко схватила, сама подула и выпила залпом. Чуть посидела, потерла рукой под грудью, показала Анне пальцем на шарик и на глечик. Глотнула лекарство, ещё запила, и, прямо на глазах, страшная синеватая бледность стала уходить, щеки порозовели, на лбу выступил пот. Она облегчённо вздохнула и даже улыбнулась.

– Врет цыганка, бабка уж и не может в степь ходить. Таборные ей травы рвут, есть там у них, знают. И, стали рядом, похоже, раз молоко есть. Принесли.