Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 11)
– Мам! Я там белье настирала, пойду выполощу на реку. Я мигом.
– С ума слетела, девка. Какая речка, глянь, дождик начинается. Да и смеркаться скоро начнет. Погодь, дай тучка пройдет, иль до утра.
– Не, мам. Пойду. Вон, уже светлеет.
Она подхватила таз на бедро, чуть покачиваясь пошла было в сени, но обернулась.
– Я у Марьи заночую седни. Мы сочинение пишем, никак не выходит. Учителка сказала тренироваться. Ты меня не жди.
– У Марьиии? А на свадьбу завтрева как? Пойдешь? Шанита сказала всем прийти, и тебе. Не уважим – обида будет, кровная
– Некогда нам. У нас учеба. Сами сходите.
– Ну, гляди. Ты, Аньк, за Марьей последи, что-то уж больно она Алешке нашему глазки строит. Юбки вон новые нашила, задом верть, верть. А он парень хороший, муж тебе бы был добрый. Погляди. А то я ее, вертихвостку метлой вон, да по круглому заду.
Анна дернула плечом, посмотрела укоризненно на мать, подхватила таз поудобнее и пошла через огород на реку.
Несмотря на теплынь, осень уже чувствовалась, конечно. Карай, еще недавно теплый, ласковый, хмурился, свинцовел, налетал волной на старые, качающиеся мостки. Анна долго била бельем о тяжелую воду, руки так захолодели, что она их не чуяла. Быстро поднявшись по скользкой от мелкого дождика лесенке, она остановилась под черемухой и сунула пальцы за пазуху, отогревая.
– Замерзла, раклори*?
Анна в уже темнеющем воздухе, там, в самом конце тропы, ведущей к мосткам разглядела силуэт. Она никогда бы не спутала этого цыгана ни с кем, даже в глубокой темноте самой черной ночи, гордая посадка головы, острый профиль, волнистая копна волос – Баро. Она было метнулась в сторону пробежать вверх по узкой улочке вдоль ивовых зарослей и скрыться в переулке, добежав до своей хаты по кругу ничего не стоило, но такая бешеная злость вскипела в ее груди, что кровь отхлынула от лица, и страх пропал. Анна вскинула на бедро таз с бельем и, покачиваясь, пошла по тропе прямо навстречу. Баро стоял молча, поигрывал веткой-хлыстиком и ждал.
– Что тебе?
Она тоже остановилась, поставила свою ношу на землю, и, откинув голову, как будто тяжелая коса тянула назад, посмотрела цыгану прямо в глаза.
– Ты гордая. Злишься на меня?
– Ты меня обманул. Ты оказался просто цыган, самый простой, врешь, как вы все и не стыдишься. Пусти.
Она снова взяла таз и пошла прямо на Баро, уверенно, не сворачивая, зная, что он не выдержит. Баро посторонился, но, когда она уже прошла мимо, схватил ее за локоть и так резко рванул к себе, что Анна не удержалась на ногах, и белье влажно, жабой плюхнулось в плотную и жухлую осеннюю траву.
– Ты мне чужая! Дандвари*! Мне тебя любить нельзя. Я романы чай* искал, цыгану с тобой горе. Ты в таборе не сможешь, а я в дому не смогу.
Он кричал, путая русские и цыганские слова, а Анна смотрела, как странно белеют его глаза, то ли от злобы, то ли от боли и понимала – ей стыдно. Как ей стыдно за эти свои сопли и слезы, ей, комсомолке, без пяти минут студентке, о чем она рыдала? О цыгане? Чего она хотела? Скитаться с цыганами по степи и тащить за собой выводок цыганчат? Нет! Боже упаси. Она в училище поедет. А потом в институт. Ученой станет. Вот так!
Баро вдруг прочитал ее мысли, споткнулся, как будто налетел на препятствие и тихо, почти шепотом сказал, ласково погладив руку Анны.
– Ты еще маленькая, девочка. Чириклы*. Как я возьму тебя? Нельзя это, грех. Вон, гляди туда, жена моя скачет на коне, романо рат*, дикая. Красавица. Ягори зовут ее. Хачен, нэ на татькирэла*.
Анна собрала белье, устало распрямилась, глянула туда, куда показывал Баро. В самом конце улицы намётом летела белая лошадь. Не успела Анна даже сообразить, уйти в тень или нырнуть в открытую калитку заднего двора своей хаты, как всадница, странно светлокожая для цыганки, рыжая, в ярко-синем платке, расшитом бисером, подлетела к ним, дернула поводья и прыжком спешилась. Баро раздраженно дернул плечом и что-то резко сказал ей по-цыгански. Ягори вскинула тоненькую бровь, скривила рот, сплюнула. Потом снова прыгнула в седло и умчалась, как будто ее и не было. Анна с сердцем захлопнула калитку перед носом цыгана и, почти бегом, несмотря на тяжесть ноши, побежала к дому.
…
– Ты, Ань, с Лешкой-то? Того? Крутишь? Или так, балуешься? Я не для себя, Сашок интересовался, уж больно он запал на тебя.
Анна и Марья уже так ошалели от сочинения, которое никак не получалось, что плюнули и лежали на широкой кровати Марьи вверх задницами и грызли семечки. Волосы Марьи, похожие на золотую шелковую пряжу вились почти до вытертых половиц, и она их не подбирала, ленилась. Красота ее стала известной по всем селам округи, и к их родне тихой сапой уже подбирались женихи со всего района.
– А тебе-то что? Ты сама на него глаз положила, мать сказала.
– Вот еще. Ко мне Андрюха свататься хочет, слыхала такого? С Бобылевки.
Анна знала этого Андрея, зажиточнее семьи не было во всем районе. Отец – лучший колхозник, партийный, дом просто набит добром. А вроде коммунист, да и сын в правлении. И не такое бывает, видно.
– И что? Замуж пойдешь? А училище?
– Да в гробу я видала твое училище. Свеклу сеять учить будут? Нет уж, я в своем дому лучше хозяйкой буду. Так что, с Алешкой-то?
Анна посмотрела в хитрые глаза подруги, которые при имени парня вдруг маслянисто засветились, и кивнула, сама не понимая, что творит.
– Кручу. А что не крутить? Так что не лезь.
Весь следующий день Анна пролежала на кровати в своей комнате. Погода как-то враз начала портиться, поднялся ветер, тяжелые тучи закрыли и так низкое осеннее небо, но цыганская свадьба куролесила вовсю. Через плотно закрытое окно до Анны доносилась музыка и песни, подвыпившие крики гостей и возбужденный женский визг. На удивление ей совсем не хотелось, как раньше, прокрасться к окну и посмотреть туда, на чужое и горькое веселье.
Она лежала и лежала, закрыв глаза, но не спала, так, не сон, не явь. Ветер хлопал неплотно прижатыми ставнями, пробирался сквозь рамы, выстужал последнее тепло, и Анна лениво думала, что неплохо бы растопить печь, мать с отцом вернутся, а в доме тепло. Она кое-как заставила себя встать, пошла через кухню к печи и тут, прямо у своей комнаты, ее поймал Алексей. Втянул к себе, стиснул сильными руками и начал целовать, нагло, сильно, по-хозяйски. Он был пьян, нетерпелив, грубоват, но Анна его не останавливала. Просто гнулась в его руках, ломалась, как травинка под сапогом.
*
Глава 17. Настой
– Ты с ума сошла! Вода холоднючая, аж руки стынут, куда лезешь. Охолонь!
Анна с Марьей сидели на небольшой лавочке, которую сосед мастерски приладил на свои мостки, большие, прямо королевские, похожие на плот, качающийся на вздыбившихся волнах забеспокоившегося осеннего Карая. Сосед ничего не имел против, что девчонки здесь купаются и полощут белье, и они обожали тут сидеть, болтать, мечтать, глядя на темную воду. Анна куталась в теплую шаль поверх тонкого пальтишка, а Марья скинула одежду и смело шагнула на ступеньку вниз, собралась нырять.
– От студеной воды кожа будет светиться. Я только макнусь. Мамке не говори.
Анна смотрела на ее тело, и вправду, светится. Фигура у Марьи была такая, что только картины писать. Грудь точеная и пышная, талия осиная и крутые бедра, переходящие в высокие, как у кобылицы ноги, но самое главное – кожа. Кожа у нее была фарфоровая, нежная, гладкая, шелковая на ощупь и сияла. Если бы Анна сама не видела фигуру подруги, то расскажи кто, не поверила бы. «Писаная», – говорила про нее Пелагея, – «А ты кузнечик худой, кожа да кости». Анна понимала, что мать шутит, в зеркале отражалась фигурка даже очень, но до Марьи ей было, конечно, далеко. Да еще эти волосы золотые ниже попы, русалка, не иначе.
Марья бросилась в воду, подняв бурунчики пены, широкими взмахами сделала небольшой круг и, фыркая, как кошка, взлетела по ступенькам на мостки, стащила с Анны шаль и закуталась, стуча зубами.
– Дура. Вот дура. Заболеешь. Будешь знать тогда, кому нужна станешь, чахоточная. Бери пальто, надевай.
Анна помогла подруге натянуть байковое платье, кофту и пальто, стянула в хвост мокрые волосы и быстро замотала их в тяжелый пучок. Марья, заматывая пуховую белоснежную косынку, связанную «в ажур», как могла связать только ее мать, и сразу став похожей на Снегурку, сверкнула хитрыми глазками в сторону Анны
– Ты, Нюр, не обижайся, а я скажу. Ты с Алешкой, как собака на сене, и сама не ешь и другим не даешь. А он тут меня на танцах прижал и говорит – «Ты Марья, ведьма. Я от тебя с ума сойду, дьявол в юбке». И так глянул, у меня даже живот подвело. Я с ним гуляла ночь. Он наглый, вообще.
Анна молча смотрела на подругу. Ей было странно всё равно. Та ночь вроде, как и не с ней была. Пролетела, как искорка от светлячка, да угасла. Ни согрела, не обожгла, пусто стало только. Совсем.
– Я не обижаюсь, Марья. Только, гляди, он бессовестный.
– Да и ладно. Может, я замуж за него пойду, красивенький. Да и папка директор. Дом вон строит. Лошадь купил, телега новая прям карета.