Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 12)

Анна встала, медленно, как будто у нее не сгибались ноги, поплелась вверх по лестнице, и на душе у нее было темно и глухо.

…Снег выпал разом, как будто, невесть откуда взявшаяся синяя туча, огромная, как дом, открыла подпол и выбросила белое покрывало, тяжелое, ватное. Вмиг замело улицы, двор приходилось чистить каждый день, а огород стал похож на серебряное поле, сияющее под неожиданно выглядывающим то и дело солнцем. Анна помогала Ивану чистить дорожки, но лопата почему-то казалась ей свинцовой, болели руки, ломили ноги и ныл низ живота от тяжести снега. Да еще и тошнило, так, не сильно, но подкатит иногда с утра, выкрутит что-то внутри, как тряпку и отпустит. О том, что происходит с ней, Анна боялась даже думать и все смотрела на изнанку белья, все смотрела с надеждой, но бесполезно. Бледность тонкого лица уже стало трудно прятать и она, украдкой купив в сельпо тюбик помады, уговорив Таньку, которая уже месяц там работала, не болтать, слегка подрумянивала щеки, чуточку, втирая кончиками пальцев краску в щеку, так чтобы румянец лишь угадывался. Пелагея ничего не замечала, а вот Шанита при встрече вглядывалась в ее лицо пытливо и с насмешкой.

Алексей в середине ноября собрал вещи и переехал в новый дом отца, который достроить им помогли всем миром. Он не смотрел Анне в глаза, все пробегал мимо, стараясь не задержаться, а она его и не задерживала. Тем более, что Марья шепнула ей, довольно кривя пухлые розовые губы.

– Нюр. На свадебку приходи. В феврале играть будем, подружкой тебя беру. Лешка, правда, против был, говорит ты уж больно комсомолка ярая, но я тебя хочу. Так что платье шей. Ты, кстати, не заболела чем? Все смурная ходишь.

– Я подружкой не буду, в церковь не пойду. А на свадьбу приду. Так просто.

– Ну вооот. А еще подруга. Ладно, я Таньку возьму. Противная ты, Аньк, стала. Завидуешь, наверно. Фу.

Анна не стала спорить, да ей было и не важно уже, что там думает о ней Марья, Алешка, кто-то еще. Никого не надо ей. Пусть живут. А она в город уедет. Навсегда.

– Ты, Анна, зайди ко мне вечор. Давно зову, а ты все чураешься. Погадаю, может, скажу что. Не чужая ведь.

Шанита стояла сзади в очереди за хлебом в сельпо. От нее пахло рыбой и чем-то еще таким, что Анну вдруг замутило, она побледнела и еле сдержала позыв. Шанита глянула внимательно, покачала головой.

– Вот-вот. Зайди. Седня зайди, не тяни.

В темных сенях цыганского дома не было видно не зги. Анна налетела на что-то, потом сшибла со стены корыто, и от грохота у нее заложило уши и закружилась голова. Она наугад толкнула дверь, слабый огонек керосиновой лампы хоть немного развеял темень, и она увидела Шаниту, выходящую из комнаты.

– Пришла. Давай, проходи. Хорошо не тянешь, а то поздно будет. Иди туда, там Рада старая, знает она все. Иди.

Анна, как заколдованная пошла за Шанитой. В маленькой каморке, в самом конце длинного коридора ярко горели свечи, но огонь не справлялся с вонью, которая наполняла комнату, забивала ноздри и стояла, как плотный ком. Воняло тухлой рыбой, нестиранным бельем и гнилыми коврами, которыми каморка была увешана и застелена с пола до потолка.

– И не дает убрать, старая ведьма. Так и сгниет тут. Ты погромче ори, глухая, как пень. Хотя, когда надо слышит.

Старуха подняла глаза слезящиеся и подслеповатые, показала Анне крючковатым пальцем место напротив, на выцветшей, серой, как земля подушке. Анна, справляясь кое-как с дурнотой, села.

– Дура- девка. Спуталась с этим, гнилой он, как жаба, продаст за грош. Тебе дите от него, как от шакала – ни к чему. На.

Рада бросила Анне на колени небольшой узелок. Узелок пах резко и пряно, но не противно, наоборот, вроде как поздней осенью, в погожий день в степи – сухой полынью, синей травой и землей.

– Заваришь кипятком. Выпьешь три раза, на рассвете, в три часа пополудни и в три часа ночью. И все. Забудешь беду свою. И этого забудешь. Иди.

Когда Анна уже подходила в калитке ее догнала Шанита.

– Постой. На еще.

Она сунула ей в ладонь что-то твердое в жесткой бумаге и с силой сжала пальцы.

– Я ведь думала Баро тебя обрюхатил. А потом нет, не мог он, честный парень, настоящий. А этот… Та дура Марья еще хлебнет с ним, по самую шею потопнет. Ты не горюй о нем, пустое.

– Я не горюю. Пусти. Что- там ты дала?

Сахар с мятой степной. Выпьешь настой, грызи. Плохо тебе будет, это поможет. И Пелагею береги, ей твоей дури только не хватает. Давай. Иди, делай, прям завтра. Не откладывай. Черная кровь у него, подлая. Не твоя.

Анна к ночи заварила траву. Настой получился темный и густой, как деготь. Она накрыла горшок открыткой, а утром, на рассвете, сама не зная, почему она вдруг вспомнила про Бога, перекрестила рот и выпила треть жидкости, которая обожгла ей язык и губы, как огнем.

Глава 18. Ненастоящая женщина

Тошнота и дурнота не отпускали Анну целый день. Она ходила, как пьяная, все валилось у нее из рук, и ей уже не хотелось скрывать бледность и слабость, ей было так плохо и страшно, что если бы не здоровье матери, то она бы повалилась ей в ноги и рассказала все. Но Пелагея еще и сама не до конца оправилась, и Анна терпела. Помогал только сахар, который ей дала Шанита, она доставала его из бумажки, чуть лизала, как лошадь, которую хотят побаловать и заворачивала снова, прятала в карман.

Кое-как дотянув до трёх часов дня, она ушла к себе, легла на кровать, вытянулась, положив руки вдоль тела и закрыла глаза. Если бы кто сказал ей сейчас, что вот, прямо в эту минуту она умрет и перестанет чувствовать эту сосущую тяжесть под ложечкой, то она, наверное бы не испугалась, согласилась. Но, смерть не приходила, и Анна встала, спустила совершенно ледяные ноги с кровати, плеснула из горшка в стакан отвар, который уже стал густым и тягучим, как кисель и, зажмурившись, выпила. Жидкость обожгла внутренности, горячей лавиной хлынула было обратно, но Анна зажала руками рот и заставила себя удержать настой, судорожно сглатывая и всхлипывая от бессилия. У нее получилось, она снова легла, повернулась на бок и с ужасом почувствовала, как ходуном заходил живот, одна-две протяжные судороги скрутили ее тело в узел. Несколько раз глубоко вздохнув, она вытянулась и расслабилась, боль немного отпустило. Кое-как поднявшись, Анна сползла на пол, отдышалась и ползком добралась до окна, там, в углу, висела старая темная иконка Богородицы. Она висела высоко, ее было почти не видно в темном углу, Анна пару раз ругалась с матерью, чтоб та сняла, но Пелагея упиралась, и Анна плюнула, все равно образок было не видно.

Она стала на колени, глотая слезы и еле ворочая языком начала шептать, чувствуя, как рот наполняется едкой слюной. «Богородице, Дево, радуйся. Благодатная Марие, Господь с тобой…»

Она с удивлением понимала, что давно забытые слова сами возникают у нее в голове, и от каждого слова ей становится легче и на душе и внутри.

Ночью Анна совсем не спала. Что-то происходило с ее телом неприятное, пугающее, больное. Как будто кто-то подменил его, сделал тяжелым, свинцовым, чужим. Кое-как дождавшись нужного времени, она допила настой и села у открытого окна, решив, что умирает. В окно врывался ледяной, уже по-зимнему острый ветер, но ей было не холодно, наоборот, всю кожу жгло пламенем. Живот тянуло, не больно, но тошнотно, ноги сводило судорогами, ладони стали мокрыми и ледяными. Колотилось сердце, кружилась голова, темнело в глазах, и Анне вдруг показалось, что если она сейчас останется в комнате, то просто умрет. И, как когда-то, еще совсем девчонкой, она взобралась на подоконник и сползла вниз в палисадник. Ловя ледяной воздух открытым ртом, она, шатаясь вышла на улицу, и побрела по дороге, сама не зная куда. Дойдя до старой березы, чувствуя, как липкая влага стекает по внутренней части бедер, она прижалась было к стволу, но стала сползать вниз, глядя, как на низком черном небе вспыхивают красные, мутные шары…

Серый свет вползал через веки Анны тяжело и прохладно, но она уже не чувствовала дурноты. Наоборот, странная легкость наполняла ее до краев, она разом открыла глаза и села. На секунду ошалев от незнакомых стен, она помотала головой, чтобы прогнать наваждение и, как будто отдернули штору, сразу все поняла. В крошечной комнате, увешанной яркими коврами и застеленной атласными покрывалами, она была не одна, в уголке прикорнула рыжая цыганка. Она так скрутилась в комочек, что можно было разглядеть только странно белокожую руку и пламя пышных волос, волнистых, спутанных, шелковых даже на вид. Ягори почувствовала взгляд Анны, вскинулась, глянула остро странными глазами, одним зеленым, как трава, другим черным, как деготь, полыхнула злой улыбкой алого рта, как крови хлебнула.

– Ты, красивая, больно рано хвостом крутишь. И на Баро моего глаза косила, и вон чего наделала. Хорошо я мимо ехала, а так бы и кончилась там под деревом. Дырлыно*.

Анна легко встала, повела плечом, как будто отбрасывала что-то надоедливое и мешающее, но Ягори тоже вскочила и перегородила ей дорогу.

– Вот это, что было, сбрось с себя. Забудь. Мужчину найди себе, люби его, корми, ласкай. А то, вижу, в крови твоей беспокойство, пустоту, одиночество. Плохо это, нельзя так. Ищи любимого, искать надо. А то так и завянешь, засохнешь, вон в тебе сухоты, как в перекати поле. Цветешь, а впустую. Думай, что я сказала тебе.