Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 14)

Как не плакала Пелагея, и не крякал досадливо Иван, Анна с Сашком венчаться отказались, да и церковь в селе закрыли. Зато, после сельсовета, вся свадьба пошла в клуб, где молодых поздравили от имени совхоза.

Все свадебное застолье Анна не отнимала свою руку у Сашка, который был счастлив до одури, сжимал ее пальцы нежно и страстно, все пытался прижаться плечом, и подвигал молодой жене кусочки полакомее. А утром, когда Анна тихонько, стараясь не будить мужа, встала, и стоя у окна, затягивала косу в узел, она почувствовала его взгляд. Сашок лежал, высоко опершись на подушку и блестящими глазами смотрел на жену.

– Что, Саша?

– Я буду любить тебя вечно. До смерти. Даже умирая, я буду думать только о тебе.

Анна подошла, погладила мужа по чуть шершавой щеке и почувствовала странное, непривычное, ласковое тепло в сердце.

Глава 20. Институт

– Вот взял её, теперь вся улица на меня пальцами кажет. Ни девку, ни бабу, срамотину. И с цыганом путалась и с трактористом этим. Мало девок тебе на селе, дурень. А теперь вон, учиться собралась. Ей дите бы родить, да за домом ходить, а она – учиииииться. Засранка.

Анна устало поставила ведра на лавку в сенях, поставила в угол коромысло, села и начала стягивать боты, стараясь делать это помедленнее, лишь не идти в комнату. История повторялась уже не один раз, Евдокия, свекровь – молодящаяся, худая, как жердь, злая баба невзлюбила ее сразу. Причем она со снохой почти не общалась, глянет вскользь, как лягнет и идет дальше, а все поручения передавала через сына. Выпятит синеватую нижнюю губу, цвиркнет через нее, как пьяный мужик и процедит – «Скажи своей…». Анна молчала, не связывалась, делала все, что та скажет, но на душе у нее с каждым днем становилось все гаже, все тоскливее. Отца у Сашка не было, и Евдокия совершенно разнузданно себя вела – приводила мужиков, сама пропадала по неделям, залихватски пила самогонку, которую сама мастерски и гнала. Но в дому у нее порядок был идеальный. Кирпичом начищенные полы и лавки, белоснежные, накрахмаленные скатерти, сверкающие половники, сияющие старенькие зеркала. Анна пыталась угнаться за свекровью, с утра впрягаясь в работу, а к ночи падала от усталости, но куда там. Евдокия пахала, как ломовая лошадь, она не знала усталости, никогда не отдыхала, если не считать короткого ночного сна, не верила ни в Бога, ни в черта и всех ненавидела. И особенно – сноху.

Наконец Анна стащила боты, размотала шаль и тихонько открыла дверь, надеясь прошмыгнуть на кухню, где ей надо было быстренько начистить картошки, уже старой, морщинистой, проросшей, сунуть горшок с потрохами в печь томиться и откинуть творог, который поставили вчера.

– Вот она. Явилась. Ты что, воду с Бобылевки несла? Час тебя носило. Думаешь я за тебя пахать буду? Ты вон мужняя жена, а шлындраешь, бесстыжая.

Евдокия, красная, как рак, шла прямо на Анну, уперев руки в тощие бока. Она сузила глаза-щелки и брызгала слюной, да так, что капли попали Анне на лицо, и она утерлась краем фартука. Это разозлило свекровь еще сильнее, она схватила со стены ремень и замахнулась, но Сашок сзади поймал руку матери и отвел в сторону. Евдокия аж зашлась.

– А ты! Ты слюнтяй. Рогатый с жениховства, а жену учить не умеешь. Она тебе и дитя не родит, порченная. Тьфу на вас, поганцы.

Свекровь вылетела в сени, как ведьма не помеле, шарахнула дверью и уже через минуту неслась по улице, как будто за ней гналась стая собак. Яркий платок, который она не повязала, а набросила на плечи, полоскался за ней на ветру, как флаг, юбка развевалась – настоящая ведьма. Сашок проводил мать глазами, отвернулся от окна, хмыкнул.

– Аннушка, ты не переживай. Ты уж давай, поезжай поскорее, да и я ноне собрался. Приедем с учебы, на свою квартиру станем, я с председателем договорился, даст комнату, как раз дом достроят для командировочных. Там и заживем. А пока потерпи. Пошли я тебе спомогну чуть, картохи начищу. Она седня поздно явится, к Степану поперла, к лысому. Эт до утра.

…

– Оооой, люди дорогенки. Да что ж денется то, ой лышенько. Да бегите ж сюда, родимые.

Анна спросонья никак не могла понять, что происходит. Кое-как нашарив тапки, она накинула шаль, растормошила упоенно храпящего Сашка и подскочила к окну. В сером свете весеннего утра, в совершенно молочном тумане, она разглядела сутулую фигуру Степана, любовника Евдокии. Он как-то странно брел посередине улицы, скрючившись, спотыкаясь. Около своего палисадника толстой всполошенной курицей прыгала Нестериха, и её кудахтанье в гремящей утренней тишине грохотало до реки. А чуть поодаль, под кустом разросшейся вербы валялся красный платок, он казался огромным кровавым пятном среди молочной лужи. Из куста торчали модные боты на каблучках, именно в таких вчера вечером неслась по улице Евдокия.

– Сашка. Сашка, Сашка.

Анна сама не узнавала свой голос, визгливый, испуганный, истеричный. Муж резко отодвинул ее от окна, глянул, потом рванул в сени. Анна тоже накинула первое попавшееся под руки пальтишко и выскочила следом.

Совершенно пьяную Евдокию вытаскивали из куста долго. Она орала, бранилась, цеплялась тощими руками за кусты, царапала когтями размокшую землю, верещала. Наконец, председатель привез Кольку – молодого милиционера, которого командировали в село на той неделе. Тот, важно щурясь составлял протокол, глядя, как фельдшер бинтует грудь Степана, которую какой-то злодей порезал почти в лоскуты. Сашок, бледный, как стена сидел на лавке, вращал ошалевшими глазами и стучал зубами. Анна подошла к мужу, успокаивающе погладила его по плотному затылку

– Она его не сильно, Сашк. Живой он. Поправится.

Сашка крепко вцепился в руку Анны, встал и поплелся к матери. Но их уже не подпустили, Евдокию погрузили на телегу и повезли в участок.

– Посодют. Допилась, фря. Мало ей Михай, мужик её морду чистил. Ох Боже, Боже.

Старая Нестериха, круглая, как шар из-за кучи напяленной одежды, поманила Сашка, перекрестила его, прошамкала.

– Ты, дурень, женку бери, да езжайте в город. А то эта сатана и до смертоубийства дойдет, вишь безголовая. Посидит, выйдет, а ума нет. Езжайте.

…

Анна смотрела, как за окном поезда, увозящего ее из прошлого, детства, юности и от не очень счастливой судьбы, мелькают высокие тополя. Весна уже совсем вступила в свои права, все сияло под высоким степным солнышком, зеленая дымка уже сгустилась и легла тонким покрывалом на черную, напоенную вешней водой землю. В открытое окно врывался аромат просыпающейся степи, он пьянил сильнее вина, а Анна вдруг до острой боли почувствовала, что она домой, в село может и не вернуться. А вернется уже не та Анна, Нюрушка, Анюта. Вернется кто-то другой. Именно так ей вчера сказал Сашок, когда она его провожала. Они стояли на перроне, поезд запаздывал, и муж никак не мог разомкнуть рук и все целовал, целовал жену, смахивал ее слезы, втихаря смахивал и свои.

– Аннушка, вот и ты завтра в город, а ведь вернешься другая. А вдруг разлюбишь?

– Не глупи, Сашок. Такая же я вернусь. И ты такой.

– Не разлюбишь?

Анна молчала, прижималась к Сашкиной широкой груди и не знала, что ей говорить. Перед ней открывалась новая жизнь – огромный и светлый мир, именно тот, о котором она мечтала. И ей не было грустно. Наоборот, в груди радостно и тревожно щемило, остро, яростно, как будто перед прыжком в пропасть.

…

– Вам, девушка, с вашими знаниями, положено сразу на второй курс этого училища, да и то, делать вам тут нечего. Мы с вами вот как поступим.

Седоватый, плотный, похожий на тумбочку преподаватель училища подошел к Анне вплотную, положил тяжелую квадратную ладонь на ее плечо и посадил на стул. Кряхтя сел рядом.

– Я вашему председателю запрос сделаю. А он направление выпишет на рабфак, к нам в институт. В ветеринарный пойдешь, из тебя врач получится, по глазам вижу. А сейчас – держи. В общежитие поедешь, работать к себе на кафедру возьму. У меня не каждый день такие студентки появляются. Закончишь, в село поедешь, дело делать будешь. Иди.

Анна вышла на улицу. Ленинград ее не то, что потряс – он изменил ее всю, сразу и навсегда. И та, прошлая ее жизнь, стала казаться чем -то далеким и нереальным, вроде как в клубе прокрутили старое кино – немое, наивное и глупое.

Глава 21. А в воздухе пахло войной

– Нет, а что ты хотела? Он мужик молодой, сильный, а ты в село четыре года носа не кажешь. Так и удивляться нечего. Не пишет. Ишь, невидаль. Он, уж, наверное, в другой семье живет, попроще кого нашел. Тебе, кстати, прическа идет, просто куколка.

Нина, соседка Анны по комнате – дородная, большая, сильная девушка, и по внешности и по характеру похожая больше на умудренную жизнью матрону, чем на студентку четвертого курса, стояла позади Анны и через ее голову тоже заглядывала в зеркало, глядя, как та прихорашивается. Анна и вправду выглядела прекрасно, эти четыре года превратили ее из симпатичной деревенской молодки в изысканную женщину, стройную, хрупкую, нежную. И особенно ее изменила новая прическа, легкие локоны очень темных волос она откинула с высокого белоснежного лба и, заколов их невысокой волной, отпустила потоком сзади, прикрыв шею. Строгое платье в мелкий горошек с белоснежным отложным воротничком, туфли на невысоком каблучке и в тон сумочка – никто из деревни не узнал бы Анну сейчас. Да и ей казалось, что она никого не узнает, такой далекой и туманной ей казалась прошлая жизнь. Здесь, в Ленинграде у нее все сложилось. Работа на кафедре, пробы себя в науке, целые дни, наполненные интереснейшей жизнью до отказа летели, как скорый поезд. Она особо не вспоминала и о муже. Только там, внутри, больно царапалось – «Предала. Плохая жена. Стыдно». И поэтому она, как будто оправдываясь сама пред собой вздыхала тоскливо, жаловалась Нине – не пишет. А та все понимала, хитро щурилась, поддакивала, охала. Так и играли, слегка кривили душой, понимая обе, что Анна не вернется.