Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 15)

– Сегодня вечеринка у Клавдии. Мужа провожает, помнишь? Пойдешь?

– Пойду. Она меня звала, да и Сергей звал, как отказать. Не на отдых провожаем.

Сергей, закончивший летное училище, уезжал в Прибалтику, во вновь сформированные там войска. Клавдия рыдала дни и ночи напролет, уговаривала, угрожала, теряла силы от горя разлуки, но Сергей был непреклонен. На прощальную вечеринку, которую организовывали не бедные Клавины родители в собственном доме за городом было приглашено столько народу, да такого, что Анна с Ниной сначала сомневались, больно уж не по Сеньке шапка им такие сборища, но потом плюнули и решились. И купили даже по новому платьицу – по недорогому, но красивому, глаз не оторвать.

Сойдя с дачного поезда они долго плелись вдоль путей, увязая в мокрой глине и путаясь в жесткой траве. Предусмотрительная Нина заставила Анну сунуть белые туфельки вместе с нежным кружевным платьем в свою сумку, куда уложила наряд и сама. Поэтому в резиновых сапожках и коротких брючках они довольно ловко миновали все препятствия и уже совсем скоро оказались перед большим домом, окруженным со всех сторон вековыми соснами.

– Это у них дачка, представляешь? Но они тут постоянно живут, там отопление, вода, все дела. О как! Это тебе не наше общежитие, горячая вода по часам. Тут все ого-го. Вот за кого надо замуж выходить. А мы все за трактористов.

Нина пыхтела, задыхаясь, но уже у самой калитки приостановилась, отдышалась, поправила гладко зачесанные волосы, пригладила кудри Анны.

– Сейчас там домработница выйдет, она нас в дамскую комнату отведет, я с Клавкой договорилась. Переоденемся, тогда к гостям. Ты духи взяла?

– Отлила в пузырек. Не тащить же все. И так еле достали, экономить надо. Хватит нам на двоих.

У Анны в крошечной сумочке завернутый в платочек лежал маленький флакончик с притертой пробкой, который она умыкнула на кафедре. В него аккуратненько, пипеткой она накапала драгоценного «Красного мака», чудом купленного по случаю. От этих духов у Анны разом улучшалось настроение, мир казался чудесной сказкой, и она их очень берегла. Хотя, для Нины, конечно, не жадничала.

Домработница – маленькая, кругленькая, похожая на ежа женщина, провела их по идеально выстриженной лужайке в дому, отправила в дамскую комнату, где высокие изогнутые зеркала отражали многократно шикарные, покрытые чем-то глянцевым стены, начищенные до блеска стальные раковины, пушистые полотенца. И съёжившихся от величия обстановки двух девчонок испуганных и растерянных.

– Ты, Аньк, прям создана для шикарной жизни, не то что я, корова. Куколка фарфоровая. Как ты в селе-то жила, не знаю.

Анна улыбалась и поправляла, изогнувшись перед зеркалом, скромный бант на поясе своего кружевного платья. Небольшой вырез подчеркивал точеную грудь, пышные фонарики рукавов – изящные руки. Чуть мазнув смоченными в духах кончиками пальцев за ушами и прикоснувшись к прядям смоляных волос, Анна легко пошла вперед, как будто полетела над полом. Нина бросилась за ней и девушки вошли в зал вместе.

…

– Аня, Анечка, девочка. Почему вы все молчите? Я ведь не шутил, я вас замуж возьму. Я вас на руках носить буду, пылинки с вас сдувать. Вы у меня на золоте кушать станете, только из хрусталя пить. Вы себе цены не знаете.

Подпивший молодой мужичок, невысокий, некрасивый, с ушами, покрытыми каким-то мхом, но одетый с иголочки, в блестящих лаковых штиблетах не отпускал Анну ни на шаг. Она уже устала от него отмахиваться, как от назойливой мухи, а он лез и лез, приговаривая, причмокивая, охая от восхищения. Наконец, Нина не выдержала, схватила Анну за руку и утащила в сад.

– Ань. Ты б не игралась. Это ого-го парень, он сынок такой шишки, озвереет – мало не покажется. Давай-ка отсюда, Мне уж Клавка сказала, что он без тебя не уйдет. А сбежишь найдет. Пошли от беды. Как раз поезд через полчаса, успеем.

Они тихонько выскользнули за калитку, добежали до небольшой платформы и, чуть подождав, уселись в поезд.

Вечерний Ленинград встретил их влажным воздухом, блеском тихой Невы и запахом отцветающей сирени.

А в воздухе пахло войной…

Глава 22. Эвакуация

– Анна, дорогая, вы, как выпускница нашего института, аспирант и сотрудник кафедры вполне можете быть эвакуированы с нами. Вы просто обязаны поехать с нами, здесь для вас верная гибель. У вас и внешность специфическая, даже где-то немного цыганская, да и здоровье слабое. Собирайте вещи, завтра эшелон до Борисовой Гривы, опаздывать не рекомендую. Еще пара недель, и через Ладожское не прорваться, останетесь здесь – погибнете.

Анна устало смотрела на профессора. Насчет внешности цыганской он загнул, конечно, после полугода блокады, лишений и голода Анна выглядела тенью. Обожжённые пальцы еще с того времени, когда они тушили бомбы зажигалки на крышах Бадаевских складов уже зажили, но плохо сгибались, поэтому работа в операционных у нее была только подсобная, и это волновало ее больше всего. С начала войны прошло еще так мало времени, а у нее было такое чувство, что прошла жизнь. Да и не было ее той жизни, все как в тумане – почти забытое село, странное, совершенно ей не нужное замужество, глупые девичьи мечты, все стерла война. Тогда, в мае, еще в мирное время, когда она получила то письмо от матери, у нее все перевернулось внутри. Новости из дома резанули ее сердце до крови – вернувшийся Сашок, который ушел жить к Галине, молодой вдове, нахальной, некрасивой и разбитной. Ягори, бросившая Баро и сбежавшая из табора с молодым командированным инженером куда-то на юг, Лешка, бьющий смертным боем несчастную Марью, все это было так далеко, но так больно, что Анна всплакнула. Но винить, кроме себя было некого, да и жила она уже совсем в ином мире, аура большого города совсем изменила ее.

А потом, в конце июля новое письмо от Пелагеи, просто пустой конверт, а в нем треугольник похоронки и маленькая, смутная фотография – смеющийся Сашок смотрит куда-то вдаль и огромный козырек смешной кепки сдвинут назад, открывая хитрые глаза. Три дня провоевал…. Три коротких дня, разделивших счастливый довоенный мир и этот черный ужас.

Анна тогда, до начала блокады еще успела сделать у фотографа портрет мужа, ретушью убрали кепку, сделали чуть серьезнее взгляд, теперь Сашок, почти такой, которого она так недолго любила, смотрел на нее с чисто выбеленной стены комнаты общежития, ее единственного и настоящего дома.

А теперь это… Эвакуация. Куда, как далеко, надолго ли, совершенно не ясно, но Анна уже была настолько слаба, что ее качало ветром. Она уже и голода не ощущала, только равнодушие, слабость и постоянное желание спать. Мир сузился до одного узкого тоннеля. бомбежки, убежища, работа в операционной, кусочек хлеба с горячей водой, провал в сон и снова операционная. И ненависть. Жуткая, всепоглощающая ненависть к этим серым крысам, отнявшим мир у ее страны. Это, наверное, единственное живое чувство, которое еще было живо в измученной душе Анны.

– Хорошо, Николай Борисович. Я завтра буду. У меня и вещей нет никаких, только одежда.

– Много не бери. На себя намотай побольше, вон ветер какой пронизывающий, метель наверное будет. О, Боже, Боже. Только б выбраться.

Профессор не ошибся – утром мело так, что не было видно ни зги. Даром, что уже март, заледенелые мостовые замело по щиколотку и Анна, из последних сил сопротивляясь порывам ветра, плелась по пустой улице к вокзалу. Эшелон уже стоял на запасных путях, обычно забитый под завязку, он в этот раз был полупустой, институтские еще собрались не все. Марина Александровна, крошечная, сухенькая доцент-зоолог сидела на чемодане и мелко-мелко крестилась, ежеминутно поднимая бледное, морщинистое личико к небу

– Господи спаси и пронеси. Господи спаси. Только б не налетели, Господи, Мать святая Богородица.

Анна помогла старушке подняться в промерзший до скрипа вагон, усадила ее в уголке, сама села рядом и прижалась поплотнее, стараясь согреть.

– Ты, деточка, кипяточку возьми пойди. Вон, у меня котелок на ручке. Чайку выпьем, у меня чуть сахарку есть. Все полегче, а то ты вон – синяя.

Когда Анна вернулась в вагон, таща огненный котелок за обмотанную платком ручку, Марина Александровна сидела, странно задрав голову. Она не повернулась к Анне, не пошевелилась, так и смотрела остановившимися блекло-голубыми глазами в потолок.

Наконец грузовик с кузовом, открытым всем Ладожским ветрам, кряхтя и проскальзывая на ледяной, припорошенной вчерашним снегом дороге добрался до места. Всю дорогу кутаясь в одеяло, которое Николай Борисович предусмотрительно вытащил из чемодана умершей старушки, Анна дремала, несмотря на совершенно дикий холод. У нее горели щеки и лоб, но она не могла вынырнуть из своего обморочного сна, в котором метались тени прошлого. Алексей, Шанита, Баро, Сашок, мать, отец – все навестили ее, приходили, касались, жалостно кивали, жалели. Анна все хотела заглянуть в глаза Баро, но огненная завеса заслоняла его лицо, полыхала кровавыми всполохами. Все тело Анны заледенело, особенно руки и ноги, а вот лицо полыхало, как будто его жгло огнем. На эвакуационном пункте в Жихарево их оперативно пересадили в поезд, Анна еще помнила, как профессор почти тащил ее по платформе, но потом она провалилась в черную яму, в которой тяжелая, влажная ткань легла ей на лицо и душила.