Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 16)

– Чудом обошлось, деточка, я уж думала пневмония у тебя. Но ничего, в чем душа у тебя держится, а ты сильная. На-ко молочка, испей, родненькая. Да хлебушка возьми.

Яркое солнце било в чисто вымытое окно. Анна зажмурилась, вдруг, на мгновение подумала, что она дома, на своей кровати, а мама держит в руках кружку с парным молоком и приговаривает, как в детстве. И вот сейчас она встанет, распахнет окошко, вдохнет запах молодой травы и близкой воды Карая, выскочит на улицу прямо босиком и прижмется к теплому, нагретому весенним солнцем стволу старой березы. Но там, за окном высились незнакомые деревья, похожие на зеленые свечи, и заглядывали за тонкую белую занавеску яркие алые цветы.

– Цветы… Почему?

– Так, Кисловодск, рыбочка. Ты, детка до завтра в палате побудешь, полечим тебя. А потом дальше вы поедете, в Киргизию, вроде. Полежи, поешь, силы восстанови. Я вечерком загляну.

Анна, наконец, рассмотрела женщину. Высокая, чуть полноватая, очень уже в возрасте, врач имела королевскую осанку, которая совершенно не вязалась с ее милой, деревенской речью. Еще раз кивнув гордо поставленной красивой головой, на которой накрахмаленная шапочка смотрелась, как корона, доктор вышла и аккуратно прикрыла тяжелую дверь палаты.

Глава 23. Рыжий чубчик

Третьи сутки в битком набитом людьми поезде уже не казались Анне такими до изнеможения мучительными, как начало дороги. Наоборот, ей вдруг стало легче, в вонючую духоту вагона, в котором спертый воздух лежал плотными слоями стал проникать свежий ветер покрытых снегом предгорий. Поезд медленно тарахтел между склонов величественных хребтов, командир разрешил приоткрыть окна, оставив небольшие щели, и в вагоне повеяло не просто свежестью, повеяло чем-то таким, забытым, мирным, радостным. Анна не могла оторваться от окна, там, как будто в кино, мелькали невиданные ранее картины – снежные хребты, кони, всадники в непривычно выглядящих то ли шлемах, то ли шляпах, высоких, белых, подбитых мехом и овчиной.

Кое-где на оттаявших под высоким ярким солнцем склонах уже зеленела трава и паслись отары овец, все было спокойным и мирным, и Анна поймала себя на мысли, что она подсознательно расслабилась, расправила плечи и перестала бояться звуков налетающих бомбардировщиков.

Ее попутчики тоже чувствовали себя так же, во всяком случае профессор, наверное, первый раз за все время их эвакуации заснул по-настоящему. Не так, как он спал до сих пор, сжавшись, прикорнув нахохлившись, как старая больная птица, чуть прикрыв глаза, настороженно и напряженно, сейчас он откинулся, опершись о свой чемодан, откинул голову и спал самозабвенно, открыв рот. «Какой же он старенький, Господи, как он все это выдержал?», – подумала Анна, потихоньку встала и, достав свою видавшую виды шаль, осторожно прикрыла профессору ноги, стараясь не разбудить.

– Аннушка, девочка, ты сама укройся, молодая, простудишься. Мне что, а тебе жить.

Профессор проснулся, смотрел на Анну совершенно голубыми и какими-то детскими глазами ясными и беспомощными и поток жалости просто захлестнул ее, пережав горло.

– Спите, спите. Я сейчас кипятку принесу, хлеб у меня есть, чаю попьем. Сахара нет, правда, но хлеба хватит.

Анна вскочила и, пряча слезы, выскочила в коридор, схватив котелок.

– Анна, Аннушка! Да это вы! Вот это встреча! Не ожидал. Я знал, что вы моя судьба. А от судьбы не спрячешься.

Анна присмотрелась – у кипящего титана, закутанный по самые уши в какое-то тряпье стоял тот самый мужичок, от которого она еле сбежала тогда, на вечеринке. Сынок какой-то шишки, влюбившийся в нее с первого взгляда. Он очень изменился, поправился, как будто распух, и маленькие свинячьи глазки прятались в оплывших складках синюшной кожи.

– Меня зовут Вадим. Мы с вами тогда не познакомились, как следует. Пойдемте ко мне, у меня хоть и не купе, но очень свободный уголок. Я его огородил, завесил простынями, почти люкс. И у меня есть сыр и шоколад. Чай будем пить и коньяк. Пойдемте, не пожалеете.

Анна почувствовала, как поток гадливости просто захлестнул ее, она вырвала руку, которую Вадим уже хозяйски поглаживал и отодвинулась подальше.

– А вы не на фронте? Странно

Она, прищурясь, смотрела ему прямо в лицо, искала хотя бы тень смущения, но Вадим довольно ухмыльнулся сытым красным ртом.

– Я болен. У меня позвоночник больной и мигрень. И давление. Да и должность у меня здесь будет особая. Без экономистов в тылу нельзя, как без нас. Пойдемте, Аня. На вас лица нет, если бы не глаза и не ваша фарфоровая кожа я бы вас и не узнал. Да еще и стрижка эта…

Анна с трудом подавила желание изо всех сил стукнуть котелком по голове в пушистой шапке-ушанке и процедила сквозь зубы

– Вы, Вадим, идите с миром. И постарайтесь никогда больше со мной не разговаривать. Если не хотите, чтобы я вас презирала.

– Ах, ты фря. Ты посмотри на себя, тощая выдра с тифозной башкой, кто на тебя позарится, дура. Сдохнешь здесь от голода, так и закопают в песок, как собаку, где-нибудь у склона. Крестик поставят из веточек. Иди, иди, идиотка. Но мы еще встретимся, когда поумнеешь. Иди.

У Вадима от возмущения побагровели толстые щеки, он трясся, и Анна подумала, что его и правда сейчас хватит удар. Она молча налила кипятку и пошла в свой вагон, стараясь успеть до отхода поезда с этой маленькой, затерянной среди холмов и склонов станции.

– Анюта, смотри что у нас есть тут. Т ы такое видела?

Профессор сидел в кругу коллег, перед ними на большом, поставленном на попа чемодане, были расстелены газеты и стояла огромная банка с чуть синеватым молоком. А вокруг были разложены пирожки, настоящие, румяные, с блестящими, похоже смазанными яйцом боками, пахнущие так, что у Анны свело живот и даже затошнило.

– Ты видишь, какие тут люди? Женщины заскочили на станции, три корзины с едой принесли. Садись, детка, кушай.

Анна осторожно взяла пирожок, прикусила, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не проглотить его разом. Профессор плеснул ей молока в кружку

– Это кумыс, Аннушка. Ты его по глоточку. Не спеши…

Вкус кумыса, смешанного со слезами, Анна запомнила на всю свою жизнь…

Поезд остановился, Анна дотащила чемодан до ступеней, с трудом толкнула его, и он покатился вниз. Вокруг все было бело-серым – серая земля, белые дома, серовато-белый воздух. И только вдали высились необыкновенной красоты горы – укутанные в облака, торжественные и прекрасные.

– Рыбачье, Анечка. Нам еще двести верст ехать до Пржевальска. Так что, давай, соберись, осталось немного. Вон, смотри, детки малые и то выдержали. Не кисни.

Анна посмотрела в направлении, куда ей указывал профессор. Целая толпа детворы крутилась вокруг машин, местные женщины, собравшиеся со всей округи, совали им в руки хлеб, пирожки, сушеные фрукты.

– Детский дом эвакуировали, вроде из Балашова. Малыши совсем. Вот война.

Профессор сгорбился и потащил свой чемодан к машинам. А Анна не могла оторвать глаз от малышки, сидящей на руках у маленькой, суетливой воспитательницы. Совсем крошка, месяцев восемь-десять, она с любопытством крутила головенкой в теплом капоре. Курносый, конопатый носик странно выделялся на бледном личике, огромные зеленые глазищи набрякли слезами, а из съехавшего капора торчал кудрявый огненно-рыжий чубчик.

Глава 24. Ангелина

– Заселишься с Надеждой к нашим, русским, вон, видишь там дом около берёз? Надежде поможешь, она совсем растерялась, плачет все, не ест. Как бы не заболела.

Профессор сразу ожил, воспрял духом, даже помолодел после их приезда в Пржевальск. Мирное небо сотворило чудо, он быстро перемещался на своих коротких ножках между группами эвакуированных, помогал командирам распределять людей по домам, составлял списки, укладывал пайки. Анна взяла у него узелок с провизией на первое время, подхватила Надю, которая почти не соображала и качалась от малейшего ветерка и потянула её к дому, на который указал Николай Борисович. У неё ёкнуло сердце, когда она увидела этот дом. Как будто кто-то всемогущий взял и переместил двор её детства сюда, под высокое небо на берега Иссык-Куля. Даже старую березу не забыл – напротив белой мазанки с голубыми ставнями билось на лёгком ветру тонкими ветвями высокое дерево с белоснежным стволом. А вокруг, как девчонки вокруг умудренной жизнью матроны, толпились тоненькие деревца, жались к матери, как будто боялись потеряться. У Анны заболело сердце, вот-вот из калитки выйдет мама, покачает головой, поманит, улыбнётся. Вот только калитка узкая, облупившаяся от дождей, ворота хлипкие, не то что у них были, дубовые, еле откроешь… И палисадника нет, резного, милого, засаженного флоксами и мыльниками, с лавочкой под окнами. Анна тряхнула головой, прогоняя наваждение и пошла к калитке. Надя медленно плелась сзади, волоком таща свой узел, купая его в белой дорожной пыли.

Надя с трудом пережила эвакуацию. Ассистент на кафедре инфекционных заболеваний, крошечная, как Дюймовочка, единственная дочка у небедных родителей, она совсем не была приспособлена к тяготам военного времени. Лелеяная мамой и папой, наивная, влюбчивая, она жила совсем не в том мире, в котором жили сверстники. Но маму и папу убили, разворотив в одночасье их квартиру в старом доме на Лиговском, и Надю подобрали соседи, когда она, свернувшись клубочком, лежала у уцелевшего подъезда и застывшим взглядом смотрела перед собой. Также она лежала всю их долгую дорогу, и только теперь стала немного приходить в себя.