Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 8)
– Аньк, а Аньк. Чего ты, как попадья, на телегу вперлась. Давай, к нам иди.
Ребята из школы маленькой стайкой толпились у карусели, раскручивали ее, подсаживая наверх девчонок, и катая их по кругу. Анна глянула на отца, но тот, целиком и полностью поглощенный выбором меда, совсем забыл про дочку, потеряв ее из вида. Анна спрыгнула с телеги, отвернувшись, быстро потерла рукой губы, чтобы они стали покраснее, пощипала щеки для румянца и побежала к своим. Она уже довольно отметила про себя – Сашок – небольшого росточка, чем-то похожий на широкую табуретку парень жутко покраснел и смутился, увидев ее, судорожно стал поправлять воротничок рубашки и засуетился. Здоровый он, Сашок, сильный, как из свинца вылитый, хоть и ростом невелик, добрый, но Анне он не нравился, не по ней.
Она проскочила мимо, нарочно задев его локтем и залезла на карусель ловко, одним прыжком. Карусель завертелась, предпраздничное настроение обуяло Анну, и на душе стало так радостно и сладко, как будто туда налили меду.
Время пролетело незаметно, мужики уже нагрузили на телегу бидоны с медом, пряники, сливы в лукошках, баранки и связки синего лука, который привозили с юга смуглые торговцы. Анна устала, у нее слипались глаза от впечатлений, парного августовского воздуха и предгрозового томления. Она стояла у телеги со стороны тенистой ивы, почти закрывшей ее ветвями от редеющей толпы, и почти дремала стоя. Но, вздрогнув, открыла глаза, потому что кто-то дотронулся до руки.
– Не бойся, алмаз души. Держи. Тебе это.
Баро стоял напротив, почти вплотную и с усмешкой смотрел Анне прямо в глаза. Как же он был хорош! Все девчонки деревни умирали от братьев цыган – высоких и стройных, как тополечки, кучерявых, смуглых, мускулистых и широкоплечих. А Баро еще был и синеглаз. Откуда у потомственного, чистокровного таборного цыгана взялись такие глаза, загадка, но своим взглядом цыган убивал наповал. Особенно, когда он, как распрямившаяся пружина вскакивал на коня и оттуда, сверху коротко взглядывал, откинув назад кудри. Сердца девушек падали в пятки и сладко там таяли.
Баро сунул Анне в руку что-то шелковое и мягкое, сжал ее пальцы, шепнул:
– Не гляди. Дома глянешь, радость. И отцу не кажи, отымут.
Анна растерялась, сжала кулак покрепче, то, что она дал упруго спружинило, поместившись в руку полностью. Баро растаял в начинающих сгущаться сумерках.
Не выдержав, Анна уже в телеге, потихоньку расправила подарок. Тончайший, почти невесомый шелковый платок, весь в алых маках на белом, снежном фоне, казалось, был выткан из паутины.
Глава 12. Прощание
– Где ж ты взяла его, бесстыжая? Это же от них такие подарки, разве я не знаю? Где-нибудь у барыни стащил, или не дай Бог, отнятое вашими у господ разорили. Тогда же в тюрьму упекут тебя, телушка глупая.
Мать держала подаренный платок, который Анна ненароком оставила у себя на столе. На часок всего отлучилась уток с реки гнать и вот тебе. И ведь редко к ней входит, а тут. Прям, как бес толкнул! Тьфу, какой еще бес, скажешь так в школе, засмеют.
У Анны мысли бегали, как вспугнутые мышки, быстро, вертко и трусливо. Она не знала, как вывернуться, а так хотелось оставить подарок, аж до слез. Она стояла, теребя в руках кончик косы, чувствуя, как горячим изнутри ошпарило щеки и такое же огненное шпарит по глазам, превращая наворачивающиеся слезы в обжигающие уголёчки. Пелагея совсем разошлась, стучала ладонью по столу и уже кричала, что на нее, спокойную, холодную, как далекая мартовская заря, совсем было не похоже.
– Я вот сейчас эту дрянь в печку, что б даже духу этого цыганского в нашем дому не было. И шлындрать хватит. Школу закончишь, в центр, в училище отправлю, на швею будешь учится. Или на агронома. Нечего тут по цыганским дворам ошиваться, они тебя за шлюху считать будут. Я тебе!
Пелагея схватила хворостину, которой загоняла телка и, которая невесть как оказалась у печки, размахнулась и со всей силы втянула Анну вдоль спины, да так, что у той сквозь тонкую ткань кофты проступила красная полоска. Анна взвизгнула и отпрянула к печке, хотела бежать, но дверь перегородил отец.
– Хватит, мать. Повоевала и будет. Дай сюда.
Он отнял у матери хворостину, ласково потянул из ее сжатых пальцев платок, и та послушно отдала, всхлипнув и утерев глаза кончиком белого праздничного шарфа с вышивкой, который еще не сняла.
– Вишь, отец, что твоя дочка делает! С цыганами вяжется. А они ее в табор уведут, опозорят, что делать-то будем, а?
– Не кричи, мать. Они спокон веков с моими предками рядом живут, еще никого не обидели. А что на девку засматриваются, так кто не засмотрится. Ты глянь сама!
Пелагея посмотрела на дочь – розовая от страха и огорчения, с блестящими от слез глазами и встрепанной черной косой она была необыкновенно хороша. Наверное, самая красивая девка в селе вырисовывалась, как тут не бояться. Замуж бы, что ли быстрее отдать, так теперь вон, порядки другие. Комсомольцы. Без страха и совести, бесстыжие. Вот беда.
– На, держи, Анюта. Не плачь, слеза золотая не вытечет. И ступай, умойся, оправься. Гости у нас ныне. Матери поможешь.
Чуть погодя Анна с матерью, нацепив коромысла пошли к колодцу. Уже смеркалось, но на улице народу было, как днем в Пасху – полно. Гремело радио над строящимся клубом, девчонки, хихикая, прохаживались туда-сюда, нарядные, в тонких праздничных полушубках, разноцветных платках, пышных юбках, из-под которых, по новой моде, выглядывали стройные ножки в коротких сапогах. Анна тоже была в новом платке, он шел ей необыкновенно. Ее кожа светилась на фоне алых маков, а белый шелк оттенял розоватую смуглоту нежных щек. У самого колодца их нагнала Шанита.
– Ей, Поля. Погоди. Скажу что.
Мать недовольно оглянулась, замедлила шаг.
– Чего тебе?
– Ты это зря, с платком. Такие слова говорила нехорошие, грязные. Зачем, серебрянная?
– А ты что, подслушала? Я у себя в дому, что хочу, то говорю. А ты своим парням скажи, пусть своим цыганкам подарки свои краденые дарят. А Анна еще ребенок. Ей не надо. Да и рано ей женихаться.
– Рано? Да ты глянь получше, у ней за пазухой уж для дитя все готово. Самый сок. Иль ты ее ученым сухарем засушить решила? И не подслушала я, ты окно не закрыла, на весь наш двор голосила.
– Сок, да не ваш. А ей весь зад на лоскуты спущу, коль она на ваш двор зайдет. Еще чего.
– Ай, брильянтовая. Некрасиво говоришь. Мы с родичами мужика твоего веками рядом жили мирно. Друг друга не обижали. А Баро платок тот купил, честно, на свои. Жеребенка продал от кобылы, что ему от матери досталась. Вот монетку и выделил. А ты… Тьху.
Шанита сплюнула прямо Пелагее под ноги, толкнула ее крутым бедром в черном, цветастом бархате, и пошла вперед, качаясь туда-сюда, как лодка под волной. Анна только сейчас почувствовала, что у нее открыт рот от любопытства, так внимательно она слушала. Мать щелкнула ее по подбородку и, улыбаясь, отвернулась.
Застолье было уж совсем поздним. Но и спешить было особенно незачем, гостем оказался их новый постоялец – директор того самого тракторного училища, который открывали в селе. С аппетитом забрасывая в щелястый рот картошины, смачно вываленные в густой сметане и посоленные крупной солью, он вдогонку хряпал соленым огурцом и крякал. Мощный, с плечами, размером с материн комод, с круглой, лысоватой головой и толстым, мясистым носом мужик был простоват и добр, весело реготал в ответ на отцовские шутки и чувствовал себя, как дома.
– А то! Такое училище забабахаем, трактористы к нам со всего району понаедут. Ого-го. Женихов этим (он щелкнул было Анну по носу, но не попал) красотулям понавезём. Вон и мой сынок к весне приедет, поселишь, Пелагея? У тебя дом, как дворец.
– Поселим, чего не поселить? Всем местечко подберем.
Подпивший Иван подсовывал дочке что повкуснее и все пытался приобнять раскрасневшуюся Пелагею, но та уклонялась, улыбаясь.
– Во. Он у меня молодец. Твоей дочке пара. Гляди.
Мужик сунул Анне мутную карточку, с которой на нее смотрел красивый парень с узкими губами, прищуренными глазами и красиво завитым чубом, торчащим из под аккуратного козырька фуражки.
Устав от духоты и шума, Анна вышла на улицу. Близкая зима уже чувствовалась, вечера были звеняще-холодными и она, вдруг резко продрогнув, закуталась поплотнее в шаль и села на лавку в палисаднике.
– Яв кэ мэ.* Подойди. Не бойся.
Анна вздрогнула – в черной, ночной тени у палисадника стоял Баро. Он подошла, стараясь на попадать на светлые пятна от лампы, мутно светящей из окна.
– В табор завтра уходим. Ты маленькая, а то б выкрал. Ждать будешь?
– Не знаю. Мамка ругает.
Анна и вправду вдруг почувствовала себя маленькой и глупой.
– Так, мамки всегда ругают. А ты жди. Прощай, чаюри*.
Он исчез в темноте, а Анна долго сидела на скамейке и трогала пальцем щеку, к которой от прикоснулся горячими губами
Глава 13. Алексей
Синие глыбы льда казались живыми. Они дышали, шевелились, терлись друг об друга шероховатыми, ноздреватыми краями. В этом месте, где каждую весну Анна обожала сидеть часами, было так всегда – тихая по всем берегам река, вдруг бунтовала, ворчала, дыбила лёд, ветер рвал тонкие ветки прибрежных вётл и мёл ими, разбрасывая легкий снег по плотному льду.