Ирина Кормачёва – За фасадом профессионализма. Когда психолог становится врагом (страница 6)

Девушка пришла без опозданий. Добрый знак. Я отогнала мрачные мысли и максимально настроилась на добродушный лад. Вдруг сегодня, наконец, повезёт?

Разговор начался многообещающе – брюнетка, возраст 32 года, образование высшее, училась в приличном вузе. Пока всё отлично. Начала практиковать полгода назад. Ничего, опыт – дело наживное. По традиции спросила её, в какой школе она работает. Она ответила: «гештальт». Замечательно. Даже в школах разбирается.

Как обычно, попросила представить успешный случай из её опыта терапии: с чем человек пришёл, что она делала, чем всё кончилось. Оказалось, случай у неё пока только один, и он ещё не окончен. Странно, за полгода один клиент? Ну, ладно, бывает, не страшно.

– Как у вас проходят встречи? – спросила я, удобнее устраиваясь на кресле.

– Обычно я помогаю моему клиенту сформулировать его боль. Затем, я прошу представить, что его боль сидит на стуле напротив, и предлагаю поговорить с этой болью.

Я удивилась. Приём этот я, конечно, знаю, вполне рабочий. Мне он за десять лет практики раза три пригодился. А она говорит, что использует его регулярно. Зачем? Почему? Ладно, нужно сначала разобраться, потом делать выводы.

– А бывают случаи, когда вы используете другие методы? – уточнила я на всякий случай.

– Пока не было. Этот способ очень нам помогает.

Я подумала: «Может, дело в клиенте? Хорошо откликается на этот подход, вот она и применяет его каждый раз? Надо выяснить».

– А что будете делать, если придёт мама подростка? – спросила я, надеясь понять, как она будет работать с другим человеком, как выяснит, что у человека за вопрос, какие приемы и методы применит.

– Я попрошу её представить, что подросток сидит на стуле напротив, и предложу поговорить с ним.

Я озадачилась, но ещё не сдалась.

– А если придёт семейная пара?

– Я попрошу представить их конфликт на стуле напротив…

Похоже, она готова кого угодно на стул посадить! Я не выдержала:

– А если ребёнок придёт? – это, конечно, уже провокация. Ребенка-то не усадишь напротив стула!

– Я с детьми не работаю.

«Удобненько», – грустно подумала я.

Я – человек с достаточно развитым воображением. В моей голове часто возникают объёмные красочные образы, помимо моего желания что-либо представлять. Вот и в этот раз я представила, как человек пришёл к ней на терапию, ходит уже целый год два раза в неделю и всё это время говорит со стулом. «Пришёл с неврозом, ушёл с шизофренией», – мрачно заключила я у себя в голове.

Я решила, что больше о клиентах с ней говорить не хочу, а времени мы провели мало. Человек ехал, морально готовился, надо хоть полчаса ей уделить.

– Почему решили идти в частную практику? – спросила я.

– Я сейчас работаю в государственном центре. Там очень мало платят, я чувствую, что мой час стоит дороже. Все-таки, у меня уже полгода опыта практики.

Я уставилась на неё как баран на новые ворота. Серьёзно? Полгода практики, и ты стала дорого стоить? Я первые три года практики вообще не чувствовала, что стою денег, работала себе тихонечко и о деньгах не думала. Я, как и она, начинала в государственном учреждении, в зарплату были включены три консультации в неделю, а остальные четырнадцать часов я работала тайком, по собственной инициативе, бесплатно, то есть даром. Я была рада, что у меня есть возможность «набить руку», разобраться в работе, освоить профессию. Я очень боялась сделать глупость и думала – если ошибусь, так хоть народ за это денег не платил, не так стыдно будет…

Впрочем, что-то я разошлась. Она не я, да и времена сейчас другие. Подведем итоги собеседования. В теории она что-то понимает, в практике – не особо. Кроме бесед со стульями, ничем не владеет. Я, в целом, не против разговора со стулом, метод крутой, но не единственный же!

«К сожалению, у вас пока недостаточно опыта для нашего центра. Вам нужно расширять набор методов и набираться опыта», – заключила я и отпустила её. Тридцать минут досидеть у меня не получилось.

Глядя, как она одевается и уходит, я слушала внутренний голос, который начал говорить в режиме детских страшилок: «В чёрном-пречёрном городе, по чёрным-пречёрным улицам, между чёрными-пречёрными домами ходит чёрный-пречёрный психолог и ищет себе клиентов. А в руках у неё черный-пречёрный… СТУЛ!!!»

Уф! Я потрясла головой, чтобы снять с себя смешанное ощущение страха за клиентов и сарказма в сторону психологов. Ещё одно. Осталось всего одно собеседование – и баста! Всё закончится сегодня!

Вторая девушка пришла пробоваться на должность детского психолога. Как она нас нашла, я не поняла, через какие-то личные знакомства. Она принесла своё портфолио, весьма внушительное. Диплом бакалавра, диплом магистра, множество курсов повышения квалификации, опыт работы 3 года, член ППЛ3, работает в гештальте. Я боялась радоваться, но радость поднималась. Неужели нормальные психологи существуют?

Девушка на собеседовании чувствовала себя достаточно комфортно: полностью уверена в себе, глаза не опускает, не краснеет, не ёрзает, говорит твёрдо и по делу. Мне это понравилось: такое спокойствие – признак уверенности в своём профессионализме. «Осталось прощупать, есть ли у неё профессионализм, в котором она уверена», – съязвила я мысленно и тут же сама себя приструнила – может, мне, наконец, повезло, а я тут иронизирую не по делу.

– Расскажите мне ваш успешный случай, – попросила я.

Она рассказала случай, состоящий из двух встреч, одна с мамой, вторая ребёнком. Рассказывала толково и понятно, но я напряглась. Зачем, презентуя свою работу на собеседовании, выбирать такой короткий случай? В такой короткой истории невозможно показать процесс, продемонстрировать свои сильные стороны как терапевта, «блеснуть чешуей», так сказать. Это же просто консультации, по большей части, сбор данных, за две встречи невозможно оказать реальную помощь семье. А семья, исходя из истории, очень нуждалась в помощи.

С другой стороны, может же быть так, что этот случай просто первым пришёл на ум. Я решила не спешить с выводами и попросила рассказать ещё случай. Она рассказала – одна встреча. Я попросила ещё один – снова случай из двух встреч. Это, конечно, странно, но в её интонации начало проявляться то, что меня напрягло куда сильнее её коротких случаев. Пока девушка говорила, всё больше расслабляясь, я начала слышать в её речах нотки осуждения в сторону родителей.

Это уже не шутка. Оценочное мышление недопустимо для психолога. Предъявить психологу, что он не выдерживает нейтральность, не проявляет эмпатию, что он скатывается в осуждение – серьёзное обвинение. Так недолго и психолога обидеть, и самой заглянуть в бездну под названием «нарушение профессиональной этики» (ведь беспочвенное осуждение коллеги тоже неэтично).

Надеясь, что ошибаюсь, с самой милой улыбкой, почти раздавая извинительные поклоны, я произнесла:

– Вы знаете, мне показалось, что у вас есть некоторое внутреннее мимолётное осуждение родителей. Как думаете?

Девушка припечатала:

– Да, конечно. Так они и виноваты.

Я захлебнулась. Всё ещё не веря своим ушам, сделала вторую попытку:

– Но ведь они пришли с бедой, привели ребёнка, переживают за него. Они тоже страдают, им самим, вероятно, в детстве было несладко.

Девушка отрезала:

– Нужно было сначала с собой разобраться, а потом рожать.

И тут меня захлестнула ярость. Люди пришли, потому что им больно, просят помощи, а получают осуждение. И от кого – от человека помогающей профессии! Вот оно – реальное основание её уверенности в себе: бетонная голова и пустая душа. В голове крутилась только одно: «Ира, главное помни: ты директор центра, серьёзный и умный человек! Пожалуйста, не хами! Умоляю, будь вежлива, несмотря ни на что!». Я смогла – удержала фальшивую улыбку. Не могу же я сказать чужому человеку: «Иди со своими детскими обидами разберись, а потом уже топай в профессию. И вообще, лучше бы тебя не рожали, пока с проблемами не разобрались».

Я стиснула зубы и перевела тему:

– Почему вы решили рассказать такие короткие случаи?

– Потому что я – психолог-консультант.

– И что это значит?

– Это значит, что я не работаю, как терапевт. Я консультирую, а если людям нужна терапия, я отправляю их к коллегам.

Эта волшебная фраза стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения: «К тебе приходят люди за помощью, а ты берёшь деньги и просто выписываешь обвинительный приговор! Увы, не уберегу и тебя от оценочного суждения: да ты вообще не психолог, солнце моё, ты – низкопробный судья!».

Мы, психологи, постоянно имеем дело со страданием. Мы обязаны находить место в сердце для каждого участника истории. Даже о самых жестоких родителях мы однажды говорим клиенту: «ты имеешь право скучать по ним, ты имеешь право любить их». А уж если люди сами пришли спасать себя и свою семью – в чём их можно упрекнуть?..

Больше притворяться хорошей я не могла. Я резко перестала улыбаться, встала и отчеканила: «Я не могу вас взять, мы не сработаемся». Нисколько не расстроившись, она ответила: «Я тоже так думаю».

Она ушла, а я вспомнила, какой приятной она выглядела вначале. Фантазия нарисовала картинку: её кто-то спрашивает, знает ли она центр «Ирис»? А она, молодой, умный, приятный психолог, отвечает: «Да, знаю. Общалась с директором, совершенно неадекватная тётка».