Ирина Кормачёва – За фасадом профессионализма. Когда психолог становится врагом (страница 5)

Немного поразмыслив, я спросила:

– А как именно вы ей помогли? – Я надеялась, что в её подходе к работе найду ответы на все свои вопросы. Может же быть, что человек растерялся на собеседовании, ушёл в абстракцию, чтобы было не так страшно, поэтому не говорит, что и как делал.

– Я с ней поговорила, – оживилась психолог. – Я объяснила ей, что её поведение невротично и истерично, что она должна собрать волю в кулак, взять себя в руки, прекратить ныть и начать радоваться жизни. Она спросила меня, как ей это сделать, и я ей поясняла: ты сама всё это организовала, сама и исправишь, нужно просто отстать от себя и начать радоваться жизни.

Я медленно подняла свою челюсть с груди и вкатила в орбиты оба глаза.

– Больше она не пришла? – почему-то спросила я.

– Да, больше не пришла, я помогла ей за одну сессию, – гордо подтвердила психолог.

«Как замечательно, что больше она не пришла, – подумала я, наполняясь сочувствием и уважением к разумности клиентки. – Видимо, быстро поняла, что с этим специалистом каши не сваришь». Я глубоко вздохнула, попросила саму себя: «Ира, пожалуйста, будь вежлива». Через пару секунд размышлений я заключила вслух: «К сожалению, ваш подход к работе принципиально отличается от того, что мы делаем в центре. Думаю, вам нужно искать сообщество, с которым вы будете говорить на одном языке. В нашем коллективе вам будет сложно».

Другая психолог на собеседовании привела несколько случаев. Когда я спрашивала, в чем проблема у данного конкретного клиента, она неизменно отвечала, глядя на меня честными глазами: «У этого клиента проблема в его маме».

«Бедная твоя мама, – подумала я после нескольких попыток разнообразить наш диалог, – тебе бы самой с ней разобраться, а не психологом устраиваться». Я спросила её о собственной терапии, которой, конечно, не оказалось.

«Скажи то, что ты хочешь сказать, только в социально приемлемой форме», – напомнила я сама себе. Я отправила её со словами: «В нашем центре все психологи обязаны пройти собственную терапию. Приходите после её окончания, поговорим ещё раз».

Ещё одна женщина на собеседовании, совершенно не стесняясь, призналась:

– Я обычно работаю с клиентами на личном примере.

– Это как? – не поняла я.

– Это значит, что я рассказываю примеры из своей личной и профессиональной жизни, чтобы у клиента был пример, как надо действовать. Клиенты живут неправильно, потому что их родители не дали им нужного образца. А я его даю.

Сглотнув поток нецензурной лексики, я довольно язвительно спросила:

– А что по поводу вашего подхода говорит ваш супервизор?

– У меня нет супервизора, – отрезала эта звезда. – Супервизия – это форма выкачивания денег более опытными психологами из тех, кто ещё ничего не понимает. Я не хочу и не буду на них ходить. И уж тем более я не собираюсь тратить время на выслушивание других бездарных психологов, возомнивших себя суперпрофессионалами!

«Ира, помни, другие делают что хотят, а ты должна делать то, за что тебе потом не будет стыдно», – напутствовала я себя. Пожевав собственные щёки, я заключила:

– Знаете, у нас в центре для всех психологов обязательны супервизии. Но раз вы имеете принципиальную позицию по данному вопросу, вам не стоит к нам приходить.

Ещё один случай – психолог на собеседовании рассказывала, что она работает в рамках духовной психологии. Я знаю, что такое духовная психология, отношусь к ней весьма уважительно, но почему-то из уст этого персонажа слова «я практикую духовную психологию» звучали крайне подозрительно.

– Как именно проходят встречи с клиентами? – спросила я.

– Прежде всего, когда клиент приходит, я включаю расслабляющую музыку, укладываю его на диван, накрываю пледом и ставлю ему медитацию. Я обязательно зажигаю свечу у изголовья дивана и ухожу из кабинета. Через 40 минут я возвращаюсь. Если у клиента состоялась встреча с самим собой, мы просто молчим. Если клиент не смог встретиться со своей душой, у него рождаются вопросы, на которые я отвечаю.

Я даже не знала тогда, плакать мне или смеяться.

– А сколько стоит ваша консультация? – невпопад спросила я.

– Пять тысяч рублей, – спокойно ответила она.

Я нервно сглотнула. «Держи лицо», – упрекнула я себя за поднявшуюся эмоцию.

– Вы знаете, вам у нас будет невыгодно работать. Цены определяются мной, и они значительно ниже, поэтому, вам не стоит к нам идти.

Ещё одна психолог впечатлила меня рассуждениями о клиентке, недовольной отношениями с партнёром:

– Я всячески настаивала, чтобы она смирилась и осталась в отношениях.

– Зачем? – удивилась я.

– Затем, что ей уже 32, ей замуж пора, а она выбирает. Пусть уже цепляется хоть за этот вариант, может, это последний ухажёр в её жизни.

Я мгновенно вспомнила недавно выскочившую замуж бабушку моей подружки, помотала головой, отгоняя видение, и заключила:

– Ваш подход очень далёк от того, что я привыкла наблюдать у своих специалистов. К сожалению, вам будет сложно в моём коллективе.

Ещё одна психолог почти проскочила в мой центр, поскольку казалась вполне разумной взрослой женщиной, опытной, спокойной и приятной. Я уже почти поверила, что мне повезло, как вдруг, внезапно для самой себя, я спросила:

– А как вы относитесь к эзотерике?

Ляпнула и осеклась: «Подумает, что у меня эзотерический центр, вот позору-то будет!».

– Очень хорошо отношусь, – радостно ответила психолог.

Я мысленно расслабилась и поставила жирную точку в нашем разговоре, а она продолжила:

– Я считаю, что большинство проблем в этой жизни тянется у нас из прошлых жизней.

Я не удержалась:

– И как работать с проблемами из прошлых жизней?

Она спокойно пояснила:

– Через тело, конечно. Все проблемы остаются в теле.

«Вот так смесь из верований, – почти с восторгом подумала я. – Как говорит одна моя подруга – каша, мёд, дерьмо и пчёлы». Ладно, я могу понять, как отдельную мысль, что все проблемы живут в теле. Я даже могу понять, как локальный тезис, что что-то там тянется из прошлых жизней. Но как проблемы из прошлых жизней оказываются в теле, выданном мне в этой жизни, я не понимаю. Тут моя логика ломается полностью. Ибо если проблемы тянутся из прошлых жизней, они должны цепляться к бессмертной душе, а не к смертному телу. Или как? Ладно, видимо, есть вещи, которые «не моего ума дело». Я вежливо объяснила женщине, что я крайне консервативный, наукоориентированный психолог и набираю такую же консервативную команду, и мы тепло распрощались.

Следующая психолог заключила своё повествование о клиентах такими словами:

– Я работаю уже полгода и поняла, что у большинства клиентов нет никаких проблем. Чаще всего у них надуманные, необоснованные тревоги. Я им это объясняю и отправляю. Зачем позволять людям занимать моё время, если у них нет настоящих проблем.

«Впечатляюще, конечно, – подумала я. – Но будь корректна, Ира, умоляю, будь корректна!»

– У нас в центре психологи ориентированы на долгосрочную помощь людям, – заключила я, – поэтому, боюсь, мы используем слишком разные подходы к работе.

Ещё одну даму я даже слушать толком не стала. В смысле, я, конечно, сидела, кивала, но занималась исключительно тем, что любовалась её внешним видом: юбка короткая, блузка на одной пуговице, волосы растрепаны. У неё упала ручка, и она подняла её следующим образом: встала со стула, повернулась ко мне спиной, нагнулась, выпятив свою филейную часть, изящно сверкнула нижним бельём и села обратно, раскрасневшись и весело поправляя волосы. «Пожалуй, если бы я была мужиком, я бы её взяла. Но не психологом, а секретаршей, чтобы всё было, как в анекдотах», – подумала я и отправила её на вольные хлеба в связи с недостатком профессионального опыта…

Самым печальным зрелищем была психолог, которая утверждала, что работает исключительно с депрессиями. Даже если закрыть глаза на то, что это территория психиатров и психотерапевтов, и представить, что девушка просто не понимает терминологии, оставалась одна проблема: она сама явно находилась в состоянии «лучше бы я померла ещё вчера». «Боже упаси попасть к тебе в трудный период, – думала я, глядя, как она вяло перечисляет свои заслуги и бесцветно выговаривает описание своих планов на жизнь. – Даже если в целом не собирался, после разговора с тобой точно захочешь суициднуться». Я не стала с ней церемониться. Сказала, что очень сочувствую и надеюсь, что она решится сама обратиться за помощью…

И такого рода приключения длились уже примерно полгода. С момента, как я приступила к поиску специалистов, я провела около 50 собеседований. Я измоталась. Психологи приходят, хотят работать в частной практике, хотят денег и славы, и это понятно. Но: претендуешь – соответствуй! А со вторым у них получается не очень. Результат у меня был нулевой – я не приняла на работу ни одного нового специалиста.

И вот мне предстоят последние две встречи, согласно моему договору с самой собой. В эти последние минуты перед собеседованием крутились унылые мысли: «Какая несправедливость. Пишут сотни текстов на тему, как успешно проходить собеседование, и ни одного толкового ответа на вопрос, что делать, если претендент на должность несёт откровенную чушь. Интуитивно понятно, что употреблять нецензурный словарный запас невежливо. Также ясно, что не матерные, но обидные слова, описывающие состояние интеллекта и совести претендента, использовать приличные люди тоже не должны. Но как же тяжело отказать вежливо, когда в голове пульсирует: „Уходи срочно и быстро из моего центра, а лучше из профессии!“ Спасибо моему предыдущему месту работы, оно научило меня держать доброжелательную мину в любой ситуации (у людей это называется „лицемерить“). Радует, что сегодня этот навык в моей жизни практически не востребован, за исключением собеседований, конечно».