Ирина Кикина – Шёна Райх: охота на принца (страница 5)
Знахарке было недосуг со мной возиться. Она быстро цапнула мою монетку, схватила с полки пузырёк настойки, которой лечила нашу библиотекаршу, и заторопилась к больному.
Когда я возвращалась, телега так и не сдвинулась с места, а нищенки и след простыл. Тяжёлое предчувствие заворочалось в груди, но я отогнала его и припустила к приюту, чтобы доставить лекарство, согреться и переодеться в сухое.
День шёл своим чередом. Утреннее построение, хоровое пение “Многая лета, королева Гренуйетта”, потом зарядка, завтрак и занятия. Фрау Хайнрихсон что-то бубнила на уроке бытовой магии…
И тут дверь распахнулась. На пороге показалась Гроссмуттер. А подле неё – самая яркая женщина из всех, что я видела. Среди девчонок, одетых в застиранную серую форму, среди стен, некогда выкрашенных в бежевый, но теперь выцветших до неузнаваемости, среди чёрных, как вороны, наставниц и рядом с Гроссмуттер, похожей на отшельницу, – эта женщина прямо-таки излучала коралловый цвет. А какими от неё пахло духами!.. Она была созданием из другого мира.
Незнакомка обвела взглядом всех и задержалась, конечно же, на тебе, Лизхен. На твоих роскошных каштановых волосах, и насыщенно-голубых глазах, и кукольно-гладкой коже, и изящных руках. Она поманила тебя, Гроссмуттер кивнула, и вы вышли в коридор. Дверь захлопнулась. А я больше не могла думать об уроке. Вместо того чтобы подогреть воду с помощью чар, я чуть не подожгла парту. Я чувствовала: случилось нечто непоправимое.
Еле дождалась перемены, опрометью бросилась в общую спальню тебя искать, но – не нашла. Твой шкафчик опустел, кровать была заправлена аккуратно, как никогда. У меня внутри всё сжалось. Прозвенел звонок. Следующим уроком была история, но я не могла усидеть на месте. И тут ты ворвалась в класс, извинилась, сказала, что на минутку, и позвала меня за дверь. Я посмотрела на фройляйн Фитц таким умоляющим взглядом, что она в кои-то веки не стала делать строгое лицо, а кивнула.
Ты успела только шепнуть, что тебя удочерят, что ты будешь жить в семье богатого негоцианта (я запомнила это слово: “негоциант”, как будто оно могло объяснить, почему я больше тебя никогда не увижу). Ты сунула мне в руку гребень с перламутровой вставкой, который когда-то получила за успехи в магии и рукоделии, поцеловала в щёку и пообещала: “Я обязательно найду тебя. Нескоро. Но обязательно. Мы встретимся. А ещё ты обязательно выйдешь за королевского сына”. Тут тебя подхватил коралловый вихрь, и ты исчезла в запахе духов и топоте четвёрки, запряжённой в настоящую карету.
Я спрятала гребень за пазуху и вернулась в класс. Голос фройляйн Фитц звучал глухо, будто она кричала в плотно прижатую к губам кружку. Так звучали для меня все голоса. Я не понимала ни слова, мне было всё равно. Заработала несколько замечаний за невнимательность, схлопотала внеурочное дежурство по классу. Двигалась, будто по грудь в воде, дышала с трудом, не могла думать. Во время ужина отупело таращилась на буквы, которые кто-то вырезал на столешнице. Я смутно помнила, что буквы складываются в грубое слово, но не могла его прочитать. После ужина я долго возилась с уборкой в классе, как будто не знала, для чего нужно ведро и что делать с тряпкой.
Вернулась в общую спальню уже после отбоя и сразу поняла, что не могу там находиться. Ведь твоя кровать была аккуратно застелена. Как никогда. И я, наплевав на приютские правила, тихо-тихо сбежала вниз по лестнице и налево, туда, где были хозяйственные помещения. В глухом тупике возле кладовок темень была непроглядная, и я наконец разрешила себе разрыдаться. Достала из-за пазухи гребень и гладила, гладила его, запоминая каждую мелочь, каждый изгиб. Потом слёзы закончились. Я сидела без движения и пыталась почувствовать тепло твоих рук, которые только сегодня держали эту вещицу. Я будто наяву видела, как ты его трогаешь, как проводишь им по блестящим каштановым волосам, неповторимо подмигиваешь мне, напевая любимую мелодию. Я тоже попыталась её промычать, но голос дрожал и сбивался на всхлип. Будто желая себя наказать, я впилась гребнем в растрёпанные волосы и дёрнула до боли. И только тут услышала, что ко мне кто-то приближается.
Бежать было некуда. Двери кладовок заперты на ключ, а выход из тупика только один. Передо мной оказались три толстые девчонки из недавно прибывших. Они были плотные, откормленные, с мозолистыми руками крестьянок. То ли родители устали их содержать, то ли девчонки, почувствовав в себе капельку волшебной силы, сбежали искать более лёгкой доли. Они уже нахватались самых полезных фокусов, научились зажигать тайный огонёк (пусть и не слишком умело, потому что я всё равно видела его бледный свет). И судя по всему, наловчились без ключа отпирать двери: экономка уже неделю жаловалась, из кладовки по ночам пропадают сыр и колбаса.
– А это ещё кто? – сказала самая жирная. – А ну пошла отсюда, козья морда!
– Миа, она же про нас расскажет, – шепнула та , что несла тайный огонёк на вытянутом вверх указательном пальце.
– Не расскажет, – гадко усмехнулась Миа, закатывая рукава длинной ночнушки. – Кто не умеет держать язык за зубами, тот остаётся без зубов.
– Гля, девки, какая у неё цацка, – заметила третья толстуха, и я похолодела.
Я никогда так не дралась. Понимала, что при таком перевесе в их пользу ничего не смогу сделать. Но всё равно царапалась, брыкалась и кусалась, бросалась заклинаниями и чистой силой. А они бросались в ответ. Потом меня схватили со спины, куда-то поволокли. Пальцы-сосиски выхватили у меня гребень, висок обожгло болью.
А наутро фройляйн Фогель нашла меня. И не узнала».
Миллефьоре
Шёна Райх шла по мягкому ковру в левом коридоре второго этажа и робела. Вот и нужная дверь с номером «17». Девушка покрутила жетончик на запястье и приложила его к двери. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась. Затаив дыхание, новоиспечённая студентка вошла.
Это оказалась комната на двоих, и в ней уже была жилица. Она сидела на постели, выгребала из миски изюм и сушёные яблоки и увлечённо читала.
– Привет, – бросила соседка, не отрываясь от книги.
– Привет, – ответила Шёна.
– Я Миллефьоре фон Кальтхерц.
Она перелистнула страницу и неосторожно задела глиняную миску локтем. Несколько изюмин просы́палось на покрывало и на пол. Тут же из-под кровати новой знакомой выползло нелепое существо вроде гнома, сложенного из обрывков тряпья, черепков от кувшина, палочек, соломинок и прочего домашнего сора. На чём-то вроде головы у него было что-то вроде красного платка. Существо проворно слопало всё, что упало с кровати. Шёна взвизгнула и поджала одну ногу.
– Не бойся. – Соседка наконец подняла глаза от страницы и посмотрела на очень некрасивую сироту. – Это Хютхен. Слуг в академию с собой брать не полагается, вот я и сделала себе помощника.
Шёна хотела спросить, а как же штрафы, но потом подумала: у кого есть слуги, которых полагается с собой брать, тот штраф заплатит и не поморщится.
– Это что же, ничего на полу нельзя оставлять? – уточнила Шёна, разуваясь.
– Он пока не очень хорошо отличает мусор от не-мусора, – задумчиво сказала Миллефьоре.
Как раз в этот момент Хютхен выскочил из-под кровати и хотел уже броситься на разбитые, пыльные башмаки Шёны. Та взвизгнула, ногой упёрлась в условную голову помощничка по хозяйству, подхватила с пола обувь, но тут же уронила котомку с вещами. Из неё мгновенно выпали: сменная сорочка, небольшая записная книжка в кожаной обложке, пара толстых носков, в которые явно было упрятано что-то увесистое, и гребень с перламутровой вставкой. Хютхен обрадовался новым игрушкам, а Шёна заорала:
– А ну, не трожь мои вещи!
– Хютхен, место! – прикрикнула соседка, но существо то ли не слышало, то ли просто не могло удержаться…
В общем, после нескольких минут шумной возни из условной пасти Хютхена удалось вырвать пожёванную сорочку, поцарапанный гребень и порванный в клочья носок, из которого сочилось что-то зелёное и сильно пахнущее мятой.
Шёна чуть не плакала, собирая жалкие пожитки. Миллефьоре колдовала над Хютхеном, заставляя его сметать черепки и слизывать с пола мятную жижу.
– Ну вот, видишь, он умеет лужи вытирать.
– Только сначала сам же их и делает, – буркнула Шёна.
Ей наконец-то выдалась минутка осмотреть комнату и новую соседку, хотя куда приятнее было бы их изучать, если бы настроение не подпортили сегодняшние злоключения.
Комната была разделена на две одинаковые половины. Слева возле входа – рукомойник и зеркальце – пожалуй, единственные предметы обстановки, нарушавшие симметрию. На полу ковровая дорожка, добротная, но порядком поблёкшая и вытертая. Слева и справа от неё – по кровати с балдахином, под каждой из них – по ларю для одежды. А дальше, у большого окна с видом на парк, окружающий академию, два письменных столика и два аккуратных стула. Невиданная роскошь после общей спальни в приюте.
А Миллефьоре… Даже воспоминание о Лизхен казалось рядом с ней невыразительным. Это была истинная принцесса из сказок: густые пшеничные волосы до ягодиц, яркие синие глаза, упрямая впадинка на подбородке, которая больше подошла бы мужчине. Белая кожа и нежный румянец, тонкие пальцы и стройная фигура. Если бы Шёна была юношей, она тут же влюбилась бы. Да она и так почти влюбилась. Почти, потому что во взгляде у соседки не было ни капли тепла.