Ирина Ивочкина – Изгнанник. Книга вторая. Проснись, Хранитель Юга. (страница 3)

Под утро, сморенный трудом, я уснул в кресле, прижимая к груди тоненькую книжечку в кожаном переплете с атласной закладкой, торчащей из страниц. Почему-то именно она была роднее всех и выпускать ее из рук не хотелось.

Солнечный луч упал мне на лицо. Поморщившись, я закрылся от него рукой, пряча глаза в сгибе локтя. Сон перешел в дрему, и где-то на задворках разума недовольный Бенеста цокал языком и разочарованно вздыхал.

Тело заныло от неудобной позы. Нежась в объятиях ускользающих иллюзий, я потянулся. Позвоночник хрустнул. С груди соскользнула книга и едва коснулась пола, когда моя рука молниеносно схватила и прижала ее обратно.

Я вскочил на ноги, опрокинув кресло, распахнул глаза и окинул библиотеку быстрым взглядом, вспоминая, чем занимался полночи и где конкретно нахожусь. Амхи, Бенеста будет в ярости! Хотя с чего бы?

Не тратя времени, я ворвался в умывальную, суетясь, привел себя в порядок, по пути заскочил на кухню и схватил первое, что попалось под руку. С вялым мятым яблоком во рту я тенью вырвался через окно в сторону города.

Я затормозил на крыше старика, чуть не съехав по влажной от росы черепице. Оказавшись на земле, я прислушался, успокаивая бешено колотящееся сердце. В доме гремела посуда, и что-то пыхтело, булькая на плите. Соскользнув с ветвей на веранду, я опустился в плетеный стул и, скрестив руки на груди, принялся ждать, когда Бенета выйдет, чтобы, посмеявшись, упрекнуть его, что заставил меня ждать.

Ничего не происходило. Спустя минут десять я, растеряв весь пыл и чувство юмора, отчаявшись, направился к двери.

Дверь со скрипом распахнулась, ударив меня в лоб. Искры посыпались из глаз, и на них выступили слезы. Придержав дверь, чтобы она ненароком еще раз не приложила меня по лицу, я уткнулся в нее ушибленным местом и наигранно застонал.

– Кто здесь? – раздался у меня над ухом приятный женский голос. И – шутки в сторону – я мигом забыл о травме и выглянул из-за двери как раз в тот момент, когда это прекрасное создание сделало то же самое. Копна курчавых непослушных волос рассыпалась длинным каскадом, изумрудные широко распахнутые глаза заинтересованно уставились на меня, а пухлые губы раскрылись в изумленном «О».

«Такими губами должна владеть самая искушенная и нежная любовница. Этот рот должен целовать только меня!».

Окинув бегло ее фигуру, я понял, что зря опустил взгляд: теперь мысли понеслись дальше, и остановить их я был уже не в состоянии. Тонкая ткань легкого летнего платья не скрывала ничего: каждый изгиб, мягко и плавно выступающий под тканью, придавал незнакомке желанности и женственности.

– Я здесь, – промямлил я, моргая, чтобы стряхнуть наваждение мелькающих эпизодов порочной фантазии.

– М-м-м, – разочарованно протянула девушка и, всучив мне стопку тарелок, столовых приборов и салфеток, вернулась обратно в кухню. Я проводил ее взглядом, любуясь тем, как платье изгибается, когда она, наклонялась, чтобы достать тарелки из нижнего шкафчика, и как оно вытягивается, делая талию девушки еще тоньше, задравшись, оголяет стройные бедра, когда ее рука потянулась за висевшей почти под потолком кружкой. Я сглотнул вязкую слюну.

– Ты опоздал, бездельник! – недовольно проскрипел за спиной Бенеста. Я подпрыгнул на месте, и тарелки в моих руках жалобно зазвенели, норовя выпрыгнуть и разлететься в разные стороны фарфоровыми осколками.

– Но я же здесь.

– Что тревожит тебя, Темный? – сведя брови, уставился на меня невидящим взглядом старик. – Ты неспокоен. Волнуешься. Руки вон трясутся. Что стряслось? Архана, ты здесь, дочка? – Бенеста сделал шаг вперед и заглянул в кухню.

– Да, отец, уже почти все готово, – девушка вынырнула из-за двери и аккуратно опустила в руки отца полотенца и блюдо с источающим божественный сладковатый аромат румяным хлебом.

Проглоченное по дороге яблоко перевернулось в желудке и от голода подступило к горлу кислым послевкусием.

– Идем, проказник. Держи мысли глубже – сверкаешь, как перегорающий фонарик на ветру, – ехидно усмехнулся Бенеста и толкнул меня локтем к столу, стоящему под крупной веткой дерева, которая служила преградой для солнечного жара.

Я помог Архане накрыть на стол. Завтракали молча.

Я напряженно двигал челюстью – аппетит куда-то испарился. Хлеб казался безвкусным куском спрессованной соломы, мясо – тоже. Я механически перетирал еду зубами, как корова. Архана звенела ложкой, нервно перемешивая чай и внимательно наблюдая за тем, как из кипятка рождается в чашке смерч. Всеобщее напряжение не передалось лишь старику. Он, размеренно смакуя каждый кусок, пережевывал свою еду и запивал ее густым темным терпким напитком. Доев и промокнув рот, он поднялся на ноги.

– Идем, Юга, – он протянул дочери руку, и она положила его ладонь себе на голову. Бенеста поцеловал ее в макушку и направился к ступеням. – Спасибо, дорогая, все было очень вкусно. Мы вернемся к закату. Не задерживайся, прошу тебя.

– Да, отец. Я постараюсь, – она опустила голову, пряча улыбку в упавших прядях волос, и, встав на ноги, начала убирать со стола.

Наблюдая за искренними чувствами отца и дочери, я почувствовал, как что-то внутри меня заскребло и заныло. За грудиной начало стучать, до боли отдаваясь в ребрах. Приложив руку туда, где было больно, я низко поклонился Архане и бросился догонять Бенесту, который уже отшвартовывал лодку.

– Куда мы?

– Тут недалеко есть тихое место. Как раз для тебя подойдет. Живые туда ходят редко, а мертвые тебя не потревожат. Они должны признать в тебе хозяина. Только тогда ты сможешь почувствовать свои земли.

– Ты постоянно говоришь какими-то загадками, – насупился я, присаживаясь на край лодки, где сидел в прошлый раз, когда старик вез меня к себе домой.

– Какие же тут загадки? Я сказал все, как есть. А уж верить мне или нет – решать только тебе. Чем раньше ты осознаешь свою значимость для Теневого, тем легче и быстрее станешь собой. Послушай, – Бенеста протянул вперед ладонь и ждал, когда наши руки соединятся, – чем сильнее ты – тем послушнее амхи, – почти шепотом изрек старик. Сумасшедшие бредни дряхлого деда начинали выводить меня из себя. Я знаю, кто я и какова моя сила. Я знаю, что я не такой, как все. Но при чем тут земли? – Чем строже ты к себе, тем послушнее земли. Ты – это тени! Ты – это демоны! Ты – это мир этих земель. И только ты сможешь править на них и одаривать свой народ.

– Бенеста, давай уже, вези меня в свои тихие места.

– Ты не веришь мне, но ты поймешь все сам. Со временем, – он похлопал меня по рукам и взялся за весла. – И не места, а место. Оно одно.

– Хорошо, – смирился я и глубоко вздохнул. Мысли об Архане были приятнее, чем разговор со стариком о тенях и демонах.

– Не смей о ней думать. Дочь моя не для тебя. Ты погубишь ее, нахаленок.

– Я и не думал, – пожал я плечами и отвернулся, чтобы увидеть веранду, где девушка собирала крошки со стола и провожала нас взглядом.

– Я всегда чувствовал свет и тьму. Светлые сюда приходят редко. Только тьма властвует на землях Теней.

Я устало потер переносицу и, подтянув к себе колени, уперся в них подбородком. Бенеста еще что-то долго говорил, пока лодка медленно продвигалась среди монументальных стволов многолетних деревьев.

– Бенеста, давай я буду веслами работать, а ты отдохнешь и подремлешь?

– Проказник, – погрозил пальцем старик и рассмеялся. Дальше мы плыли молча. Зловещие тени и тишина играли на нервах и заставляли волоски на руках подниматься дыбом. Что-то в этом, как сказал Бенеста, тихом месте было не так.

– А! Понял, наконец? Чего притих? Не боись, тут спокойно. Буйные не обитают, а те, что вошкаются по заводям, сами страшатся и чураются живых. Почти на месте.

Причалив к крошечному островку, лодка уткнулась носом в кочку и замерла. Бенеста выпихнул меня на сушу и оттолкнулся от нее веслом. Дед удалялся все дальше от берега, а я стоял, не веря в то, что он готов бросить меня тут одного.

– Да тута я, тута. От тебя подальше, чтобы не зацепил меня тьмукой своей. Давай, распахавай рубаху. Изучать тебя будем. И портки сымай.

Стоять среди топей в чем мать родила – так себе удовольствие. От каждого дуновения ветра по телу пробегали мурашки. Я сжался от холода и прикрыл причинные места.

– Выпрямись, чего сгорбился, как старуха худая? Что ты закрываешь свою силу, показать боишься? – старик повел головой, подергал руками и вытянул их, словно хотел поймать меня, если задумаю прыгнуть в воду. Бенеста вздохнул и начал, завывая, монотонно петь: – Доись! Выгони злобу, что бьется в тебе птицей узною[1]! – я вжал голову в плечи. От стыда я готов был провалиться под воду. Что ж он так горланит-то? Мертвые не потревожат? Да они гурьбой с того света придут, чтобы заткнуть ревущего старика. Его гулкая песня разносила ввысь и растворялась в лесной тишине. Я почти чувствовал, как нечистые духи и хилые низшие амхи хихикают, прячась в потемках и зажимая пасти. – Не томись обидой темною, что снедает твою душу!

Ничего не происходило. Выслушав до конца песнь очищения – как я уже позже узнал от Бенесты, это была она – я, не говоря ни слова, как можно быстрее оделся, надеясь, что поблизости никого нет. Страшно представить, как я мог выглядеть со стороны: голый парень стоит посреди болота, а старый дед орет на него, уговаривая раскрыться и убрать руки. Срамота!