Ирина Гриб – Её танец. Его правила (страница 2)

В машине играет «Король и Шут». Папин вкус — папина музыка, и я её обожаю, хоть и смешно признаваться: балерина, мечтающая о классике, подпевает панк-року. Я смотрю на отца в зеркало заднего вида — он сосредоточенно крутит баранку, хмурится, и только пальцы, чуть подрагивающие на рычаге передач, выдают волнение.

За окном плывут поля. Бескрайние, золотисто-зелёные, они уходят за горизонт, сливаясь с бледным утренним небом. Встречный ветер треплет высокую траву, гонит по ней волны, и кажется, что земля дышит — глубоко и ровно. Я знаю здесь каждый поворот, каждый холмик, каждую рощицу. Дорога впитана с детством, прочитана наизусть, как любимая книга.

Вот то самое поле, сразу за логом, где мы с Тимом застряли на старой отцовской «шестёрке». Он тогда тайком взял машину, хотел впечатлить меня, показать, какой он взрослый и умелый. Впечатлил, конечно. Мы потом до полуночи её толкали, увязая в глине по колено, вымазались так, что родная мать не узнала бы, чертыхались на весь лес, а домой пришли пешком — грязные, злые и счастливые одновременно, — и нас уже собиралась искать вся деревня с фонарями. Сейчас поле мирно зеленеет, пряча в себе ту историю, и только старый придорожный валун, на котором мы тогда отмывали руки, стоит на месте, покрытый пятнами рыжеватого мха.

А вот озеро. Наше. Вода сегодня тёмно-синяя, почти чёрная, с редкими барашками ряби от утреннего ветра. Знакомая изогнутая линия берега, где мы любили сидеть вечерами, слушая лягушек. Кусты ивняка, склонившиеся к самой воде, словно пьют её. То место, где Тим впервые поцеловал меня, — помню, как пахло тиной и было немного страшно и очень сладко. Столько всего здесь было — не перечесть. Первые поцелуи, первые ссоры, глупые обиды и жаркие примирения, обещания, которым, кажется, ещё вчера верилось безоговорочно, без единой мысли, что может быть иначе.

Сейчас озеро остаётся позади. Машина набирает ход, выезжает на асфальт, и гладь воды тает в утренней дымке, становится маленькой, как лужица, а потом и вовсе исчезает за поворотом. Как и всё, что с ним связано. Я отворачиваюсь от окна и смотрю прямо перед собой, на убегающую ленту дороги. Впереди только она — новая, неизвестная, пугающая. И почему-то хочется плакать.

Из магнитолы доносится:

«Ты осталась с ним вдвоём,

Не зная ничего о нём.

Что для всех опасен он —

Наплевать тебе!

И ты попала

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклою, в час ночной

Теперь он может управлять тобой!»

М-м-м… Как же всё-таки обожаю «Король и Шут».

Два часа пролетели как один. Мелькали за окном перелески, деревушки с покосившимися колодцами, мосты через узкие речушки — и я даже не заметила, как лес кончился. Сосны расступились, словно нехотя открывая дорогу чему-то новому, и потянулись городские улицы. Сначала окраины — унылые, серые пятиэтажки-«хрущёвки» с облупившейся краской на балконах, бельевые верёвки, натянутые между голых деревьев, бесконечные ларьки и рынки, где торговали овощами, дешёвой одеждой и пирамидами арбузов. Воздух в машине стал другим — тяжелее, с примесью бензина и выхлопных газов.

Потом город менялся на глазах. Улицы становились шире, чище, каменнее. Вместо панельных многоэтажек вырастали сталинские дома с лепниной и высокими потолками, вместо ларьков — витрины кафе и бутиков. Замелькали офисные здания из стекла и бетона, отражающие хмурое небо, широкие проспекты с троллейбусами и вечно спешащими людьми на переходах. Отец сбавил скорость, вливаясь в плотный поток машин, и я впилась взглядом в окно, стараясь вобрать в себя этот новый, огромный мир. Мир, в котором мне теперь предстояло жить.

Вот и он. Университет культуры.

Машина остановилась у массивных кованых ворот. Здание было величественным и немного пугающим — старинный особняк с колоннами и лепниной на фасаде, выкрашенный в благородный светло-бежевый цвет. Высокие арочные окна отражали серое небо, широкая гранитная лестница вела к тяжёлым дубовым дверям, над которыми гордо реял флаг. Напротив главного входа шумел фонтан, разбрасывая брызги на мощеную площадь, а студенты — такие же растерянные или, наоборот, уверенные в себе — сновали туда-сюда с планшетами и папками.

«Кулёк», — говорят в народе. Смешное название для места, где решаются судьбы. Я выдохнула, сжимая в руках паспорт и сумку с документами. Где-то внутри, под этими сводами, решалась и моя.

Я здесь. Посмотрим, кто кого.

За величественным зданием университета, спрятавшись в тени его монументальных колонн и лепных карнизов, стояло общежитие, в котором мне предстояло жить пять лет. Если университет встречал абитуриентов парадным величием — мраморными ступенями, высокими дверями из тёмного дуба, блеском зеркальных витрин в холле, — то общежитие было его полной противоположностью, его изнанкой, о которой не пишут в рекламных буклетах.

Девятиэтажная башня из серого, обветренного кирпича вздымалась к небу унылым прямоугольником. Когда-то, наверное, в год постройки, её стены были светло-бежевыми, но десятилетия дождей и ветров сделали своё дело: фасад покрылся тёмными разводами, местами штукатурка облупилась, обнажая неровную кирпичную кладку, а кое-где проржавели и покосились водосточные трубы. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды балконов — узких, бетонных, огороженных хлипкими перилами. На некоторых сушилось бельё, пестрели разноцветные тряпки, на других громоздились коробки и старые лыжи, третьи зияли пустотой и запустением.

Я остановилась у входа, задрав голову. Окна — сотни одинаковых окон, обрамлённых облупившимися белыми рамами — смотрели на меня слепо и равнодушно. Кое-где стекла были мутными от времени, кое-где занавешены дешёвыми шторками, в некоторых этажах горел свет, несмотря на ясный день. За одним из таких окон, где-то там, на пятом или шестом этаже, мне теперь предстояло жить, учить роли, плакать от усталости, мечтать о сцене и считать дни до выходных, когда можно будет уехать домой.

Вокруг здания росли старые тополя — высокие, раскидистые, с мощными стволами в обхват. Они уже начали желтеть, и кое-где на асфальт опустились первые сухие листья. Тополя заслоняли свет, и возле общежития всегда было сумрачно, даже в солнечный день. Под ногами хрустел гравий, смешанный с окурками и мелким мусором. У крыльца, на скамейке, выкрашенной облупившейся зелёной краской, сидела компания студентов — кто-то курил, кто-то листал ленту в телефоне, кто-то просто щурился на солнце, подставив лицо редким лучам. Они проводили меня равнодушными взглядами и тут же отвернулись — свои, местные, уже прошедшие этот этап.

Само крыльцо было узким, с разбитыми бетонными ступенями, края которых стёрлись от тысяч ног. Тяжёлая железная дверь, обитая дерматином, держалась на мощных петлях и открывалась с трудом, со скрежетом, от которого закладывало уши. Над входом висела старая табличка с номером дома и названием улицы — буквы выцвели, кое-где стёрлись, и её приходилось разглядывать, чтобы понять, что там написано.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя запах — смесь сырости, табачного дыма, жареной картошки из столовой на первом этаже и чего-то ещё неуловимо казённого, больничного. Запах, который, наверное, намертво въестся в одежду и волосы за эти годы.

— Пять лет, — прошептала я одними губами, перехватывая лямку сумки поудобнее.

Где-то внутри, за этой железной дверью, гудела своя жизнь: слышались приглушённые голоса, музыка, лай собаки, звон посуды. Меня ждала моя комната, моя соседка, моя новая жизнь. Страшно? Безумно. Но отступать было некуда. Я толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь, в сумрак общей прихожей, где пахло хлоркой и где на стене висело кривое зеркало в облупившейся раме, отражающее моё бледное, решительное лицо.

В коридоре общежития пахло краской и побелкой — тем особенным, едким, но почему-то приятным запахом свежего ремонта, который обещает начало чего-то нового. Стены после ремонта радовали глаз ровным салатовым оттенком, на полу блестел свежий линолеум, местами ещё присыпанный строительной пылью, и я мысленно поблагодарила вселенную — мама будет спокойна, что я не в подвале живу с облупившимися стенами и вечно гудящими трубами.

Очередь к коменданту двигалась медленно, будто специально испытывая наше терпение. Вдоль стены выстроилась пёстрая вереница абитуриентов и их родителей — кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то вполголоса обсуждал документы, кто-то просто устало смотрел в потолок, где мерно гудели длинные лампы дневного света. Мама, конечно, уже с кем-то познакомилась. Я заметила её не сразу — она стояла чуть поодаль, у высокого окна с подоконником, заставленным чахлыми цветами в пластиковых горшках, и оживлённо беседовала с незнакомой женщиной.

— Асенька! — позвала она, заметив мой взгляд, и помахала рукой. — Иди сюда! Это Зоя, она тоже на хореографический поступает! Представляешь? Вот было бы здорово, если б вы жили вместе!

Я подошла ближе, вглядываясь в девушку, которую мне прочили в соседки. Мы встретились взглядами — и обе, кажется, оценивали друг друга. Зоя была чуть выше меня, с длинными тёмными волосами, собранными в тугой пучок на затылке, с цепкими карими глазами и тонкими, чуть насмешливыми губами. Одета просто, но со вкусом: чёрные лосины, свободная футболка, балетки через плечо. В ней чувствовалась та особая стать, которая бывает только у танцовщиц, — даже когда она просто стояла, прислонившись к стене.