Ирина Гриб – Её танец. Его правила (страница 1)

Ирина Гриб

Её танец. Его правила

Глава 1

Два года назад

Мы стояли на берегу нашего озера. Вечернее солнце уже коснулось края дальнего леса, растянув по водной глади длинную, дрожащую дорожку из расплавленного золота и меди. Вода у наших ног была тёмной и спокойной, лишь у самого берега лёгкая рябь набегала на гладкие, отполированные годами камни, с тихим шёпотом облизывая их округлые бока. Где-то в прибрежных камышах встревоженно вскрикнула проснувшаяся птица, и этот звук подчеркивал ту особую, звенящую тишину, которая бывает только на закате у большой воды.

Тим обнимал меня со спины — крепко и надёжно, как делал это всегда. Он уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала его тёплое, размеренное дыхание: оно путалось в прядях, щекотало кожу головы и смешивалось с запахом озера, тины и дикой мяты, растущей неподалёку. Так мы могли стоять часами — я любила эти моменты абсолютного единения, когда весь мир затихает, а слова становятся не нужны, уступая место чему-то большему.

— Ась, — начал он, и его голос — низкий, чуть хриплый — грубо вторгся в эту идиллию. Я сразу напряглась, всем телом ощутив этот знакомый, въевшийся в подкорку тон. Тон, который не предвещал ничего хорошего. — Может, ну его, этот университет? Отец дом обещал ставить осенью. Сруб уже заказан, место под фундамент расчистили. Заживём своей семьёй. Своим домом. Чего тебе не хватает?

Я медленно развернулась в его руках, чувствуя, как жёсткая ткань его рубашки скользит по моей коже. Мне нужно было видеть его глаза.

— Тим, мы это обсуждали сто раз.

— Сто один будет. — Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. В их серой глубине, отражавшей закатное небо, плескалась холодная решимость и даже злость. Губы улыбались, пытаясь смягчить удар, но взгляд выдавал его с головой. — Там город, там эти... танцоры твои. Педагоги, студенты, вечные репетиции. А если ты поймёшь, что я — это слишком мало? Что там, в этом круговороте огней и аплодисментов, я покажусь тебе простым деревенским парнем?

— Глупый. — Я прижалась щекой к его груди, к тому месту, где под тонкой тканью футболки ровно и сильно билось его сердце. Я чувствовала его тепло, его знакомый запах — смесь древесного дыма, речной воды и чего-то родного, что не передать словами. — Ты — это первое, о чём я думаю утром, ещё не открыв глаза. И последнее — перед тем, как провалиться в сон. Но танец — это то, что я вижу во сне. Это воздух, это музыка в крови. Отказаться от него — всё равно что перестать дышать. Зачем ты предлагаешь мне выбирать, когда я хочу и то, и другое?

Он молчал долго. Так долго, что я уже решила — сейчас снова начнёт давить, спорить, доказывать. Напряжение росло, я чувствовала, как его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее. Но Тим только шумно выдохнул, и вместе с выдохом ушла часть его жёсткости. Он поцеловал меня в висок — легко, едва касаясь губами.

— Возвращайся, — сказал тихо, и в этом шёпоте было столько боли и надежды, что у меня сжалось сердце. — Просто возвращайся всегда. Хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы — обжигающие, солёные, которые я отчаянно пыталась сдержать. Я смотрела на закат, размытый пеленой, и только потом, спустя месяцы, вспомнила эту странную фразу: он не сказал «Я верю тебе». Он сказал «Возвращайся». Словно уже тогда знал, что вера — это то, что нам только предстоит пройти.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Я снова прижалась щекой к его груди, слушая уже знакомый ритм его сердца, стараясь запомнить его. — Не того, что встречу кого-то в городе. Там правда будет не до этого. А того, что мы разучимся разговаривать. Ты начнёшь подозревать, я начну оправдываться, а в трубке будут одни паузы — и между нами вырастет стена. Невидимая, но глухая.

Я подняла голову, заглянула ему в глаза, пытаясь достучаться до самой глубины.

— Я не хочу стену, Тим. Я хочу, чтобы мы были командой. Если ты мне веришь — докажи делом. Просто будь со мной эти последние дни — без споров, без упрёков. Хорошо?

Он молча кивнул, снова уткнувшись носом в мои волосы, и я почувствовала, как его хватка чуть ослабла — словно он наконец решил отпустить ситуацию, доверившись моменту.

Мы рухнули на покрывало, расстеленное на тёплой, ещё хранящей дневное тепло земле, — и я перестала думать. Жёсткая трава колола голые щиколотки, муравей деловито пробежал по руке, но мне было всё равно. Надо мной нависало бездонное, светлеющее к зениту небо, по которому медленно плыли розовые перья облаков. Тим нависал сверху, закрывая собой этот небосвод, и я тонула в его глазах, ставших почти чёрными от расширенных зрачков. Дыхание сбито, на скулах ходили желваки — такой Тим нравился мне больше всего. Настоящий. Без масок. Без той показной уверенности, которую он так старательно носил.

Я вцепилась в его плечи. Под пальцами — жар разгорячённой кожи, твёрдость мышц. Я притягивала его ближе. Поцелуй — жадный, глубокий, отчаянный, будто мы не виделись год, хотя расстанемся только завтра. Губы горели, немели, и это было правильно. Я хотела чувствовать его каждой клеткой, вобрать в себя его тепло, его вкус, его запах — пока можно. Пока есть это «сейчас».

Вокруг — ни души. Только ветер, который мягко шумел в кронах старых берёз, обступивших поляну полукругом. Только нагретая земля под спиной и терпкий запах увядающих трав. Только руки Тима, которые медленно и бережно блуждали по моей талии — словно слепой, читающий книгу, пытался запомнить каждую линию пальцами, каждую впадинку, каждую родинку.

Когда мы оторвались друг от друга, в голове шумело, словно в уши набрали воды. Губы саднило, и я провела по ним языком — привкус крови и соли, его и моей, смешавшихся в одно целое.

— Если ты там... — начал Тим, но я закрыла ему рот ладонью. Его губы были горячими и влажными.

— Не надо. Давай просто будем здесь. Сейчас.

Он кивнул, и мы оба послушно замерли. Мы лежали, глядя в небо, которое постепенно темнело, наливаясь густой синевой, и я считала удары его сердца — они гулко и сильно отдавались в мою спину, потому что он прижимал меня к себе так, будто боялся, что если отпустит хоть на миг, я растворюсь в этом сгущающемся сумраке.

Потом мы молча собрали покрывало, стряхивая с него сухие травинки и песок. Молча дошли до тропинки, петляющей между сосен. И только у самого выхода с тропы на дорогу, там, где воздух уже не пах озером, а наполнился запахом пыли и полыни, Тим остановился, резко развернул меня к себе.

— Я правда постараюсь, — сказал он жёстко, даже зло, впиваясь взглядом в мои глаза. — Принять твой отъезд. Смириться. Но если кто-то там посмеет к тебе прикоснуться — я убью. Просто предупреждаю.

Я улыбнулась. Дурак. Ревнивый, нелепый, мой. Самый родной на свете.

— Никто не посмеет. Я не позволю. Я же твоя, забыл?

Он выдохнул, и я физически ощутила, как с его плеч свалилась ещё одна тяжесть. И мы пошли дальше — уже не сжимая кулаки, а просто держась за руки, в полной тишине, под удивлённое уханье проснувшейся совы.

Этот день настал

Утро встретило меня запахом маминых блинчиков — тонким, сладким, родным до мурашек — и предательским комом в горле, который рос с каждой минутой, душил, не давая глотнуть воздух. Солнце уже золотило верхушки старых яблонь в саду, заливало кухню тёплым, медовым светом, в котором плясали пылинки, но этот свет почему-то не грел.

Я прощалась с домом. С каждой трещинкой на потолке, которую знала с детства. Со скрипом половиц в коридоре. С родителями — мама суетилась у плиты чаще обычного, пряча глаза, а папа молча пил чай и только оглаживал бороду, словно боялся, что голос дрогнет. С братом, который делал вид, что очень занят ремонтом в своей комнате — громыхал инструментами, хотя я знала, что он просто не хочет подходить, чтобы не разреветься. Даже с его вечно недовольной женой — с ней тоже прощалась, хотя она наверняка вздохнёт с облегчением, когда я уеду. В их маленькой кухне, пропахшей вчерашними щами и табаком, было душно, и я поняла: не буду скучать по этому запаху.

Я уговаривала себя: это ненадолго. Буду приезжать каждые выходные. Садиться на первую электричку. Мчаться сюда. Но сумки в прихожей — собранные до отказа, пухлые и неуклюжие — стояли как три немых укора. Они говорили другое: я уезжаю. В другой город. В другую жизнь. В неизвестность, которая пугала и манила одновременно, щекотала нервы предвкушением чего-то большого, настоящего.

Интересно, какая она будет, эта жизнь? Из чего соткана — из брусчатки городских площадей, из запаха театрального закулисья, из бесконечных репетиций у станка? Или из одиночества в чужой общажной комнате?

Тим не пришёл. Я всё выглядывала его в окно, пока грузили вещи в старый отцовский универсал, — вглядывалась в даль улицы, туда, где за поворотом начиналась тропинка к его дому. Но нет. Только куры соседские копошились в пыли да старая овчарка Пальма дремала в тени забора. «Долгие проводы — лишние слёзы», — сказал он вчера, когда мы прощались на крыльце, целуя меня в лоб сухими, горячими губами. Наверное, прав. Наверное, так легче — резать по живому одним махом. Но внутри всё равно саднило, ныло тупой болью: я бы пришла. Я бы стояла до последнего, махала рукой, бежала за машиной по пыльной дороге, даже если б пришлось бежать за поездом до самой станции.