Ирина Гиберманн – Живу как хочу (страница 57)
«Ирина, твой пациент умер», — услышала я первый раз несколько лет назад. И окаменела. Это самый большой страх психотерапевта. Об этом не говорят. Об этом не пишут. Это табу и реальность в одном. Мало кто приносит эту тему на супервизию.
Я знала, куда иду и куда веду других. В сентябре умерла от рака моя пациентка, проходившая групповую терапию. Я взяла ее в группу, несмотря на риски из-за онкологического диагноза, потому что шанс есть всегда. Даже если он один — я его использую.
Я
всегда
и
везде
использую
один,
последний
и
единственный
шанс.
Это осознанное решение, за которое я несу ответственность. Перед собой. И перед всеми участниками групповой терапии, которым через месяц после начала пришлось столкнуться с потерей.
Ушел один из нас и оставил кратер боли и эмоций. Иногда им нет слов.
В клинике, где я проработала долгие годы, есть семь вариантов окончания терапии.
1. Пациент закончил терапию планово.
2. Пациент закончил досрочно по обоюдному согласию с терапевтом.
3. Пациент бросил терапию.
4. Мы выписали пациента досрочно.
5. Пациента перевели в другую клинику для дальнейшего лечения других острых форм заболеваний.
6. Пациента перевели на профессиональную реабилитацию после планового окончания медицинской реабилитации.
7. Пациент умер.
Умер.
Его не стало.
А ты идешь в группу и говоришь об этом. И потом сидишь перед монитором и молча пишешь отчет на 12 страниц, который никто не будет читать. Отчет о лечении пациента, которого больше нет. Но написать ты должен. И у тебя на это сутки.
Никого не интересует твое эмоциональное состояние, и никого не интересует, что ты не находишь слов.
И ты выносишь это на супервизию. Ищешь причины. Ищешь свою вину. Прорабатываешь все это. Бесконечно. Много раз и множество часов.
Задерживаешь отчет на неделю. Две. Три. Месяц. Полтора месяца. Варишься в этом. Не спишь. Ищешь ответы. Подбираешь слова. Проходит время. Два месяца. Получаешь регулярно напоминания: «Госпожа Гиберманн, мы ждем отчет».
Потому что отчет — это счет. Все просто. Это система. Это работа. Это долг. За это ты получаешь деньги.
Это самые тяжелые отчеты. Самые сложно дающиеся 12 страниц текста. Когда ходишь курить после каждого абзаца и не находишь слов. Потому что не знаешь, что писать. Потому что нет нейтральной позиции. Ты не можешь описать формально. Опять идешь на супервизию. Опять по тому же кругу все обсуждаешь. Отчет готов. Ты отправляешь его главному врачу.
Эти отчеты — письма без ответа.
Сегодня все по-другому.
В моей реальности без клиники все иначе. Ушла та, кто был светом и теплом. Кто умел светить и сиять. Кто был маяком для многих.
Ушла та, чей уход не укладывается в голове — ни у меня, ни у тех, кто на группе.
И нет слов. И отчет писать не надо. А описать хочется. А слов нет.
Я узнала о ее уходе на группе. И с этим тоже надо уметь обходиться.
И говорили мы о формах проживания горя и утраты. И о страхах потерять меня. Мы говорили о страхе за себя. О страхе за детей. И страхе рожать детей, потому что не вынести, когда у ребенка диагноз, несовместимый с жизнью.
Смерть терапевта как восьмой вариант окончания терапии.
8. Терапевт умер.
Но со смертью терапевта терапия пациента не заканчивается. И страх потери терапевта — неважно, по какой причине, — это страх, который есть у всех пациентов. У всех, кто испытывает доверие и выстраивает отношения.
Но терапевт — это лишь символ. Символ того, что может
Страшно не найти себя. Страшно найти себя и потерять. Страшно потерять время, страшно, что будет поздно найти себя. Что закончатся силы на поиски. Страшно, что, даже если и найдешь, уже собой не насладишься.
И я сталкиваюсь снова и снова с экзистенциальными темами: «Смыслы», «Страхи», «Одиночество», «Изоляция», «Смерть».
Я имела возможность попрощаться. И имела возможность понять, что все плохо.
Я не знаю ни одного человека, кто вышел из хосписа на своих двоих. И ни одного в хосписе, кому врачи сказали бы: «Мы ошиблись с диагнозом, вы можете идти домой».
Хоспис — это конечная станция. Это депо. Всё. Потом больше ничего нет. Битва закончилась. Иногда даже не начавшись.
Пациент умер. А ты был свидетелем и соавтором изменений. И ты идешь в группу. Сталкиваешься, встречаешься с участниками. А там проекции, молчание.
Траур, страх, беспомощность, чувство собственной недееспособности, потребность и нуждаемость, ранимость и уязвимость в высшей точке.
Когда вы в первый раз столкнулись со смертью?
Какие ритуалы прощания вы знаете?
С кем вы не успели попрощаться?
Кому вы хотите написать письмо, чтобы начать, продолжить, завершить свое прощание?
Когда вы напишете это письмо?
Когда напишете письмо, попросите близкого человека прочесть вам его вслух. Вам будет очень важно услышать ваши мысли, произнесенные не вашим голосом. Услышать и оплакать.
Мне кажется, если так назвать книгу, ее никто не купит и не захочет прочесть. А если и захочет, то лишь потому, что подумает, что это триллер или детектив про кровавое убийство и таинственное расследование с разными неожиданными поворотами сюжета.
Люди бегут от смерти и боятся смотреть ей в глаза, избегают эмоций, связанных с потерями, и хотят побыстрее избавиться от парализующей скорби.
Моя мама умерла. И я скорблю.
Скорбь для меня не имеет срока годности. Она не становится ни легче переносимой, ни невыносимо тяжелой. Она просто есть, плетет свой узор и играет свою музыку.
Скорбь для меня — это когда трава больше не зеленая и небо не голубое.
А потом есть часы и дни, когда я ощущаю всем сердцем любовь и праздную жизнь. Живу.
Самое ужасное в потере одного из родителей — то, что через это придется пройти еще раз.
И я медленно привыкаю к прошедшей форме глагола, когда говорю: «Моя мама врач. Была».
Я из семьи врачей в третьем поколении. Врач для меня — это что-то вечное. Как то солнце, что на моих детских фото с отпуска с родителями, и то, что светит мне сегодня, когда я еду на машине. Оно одно и то же и тогда, и сейчас.
Как и врач. О враче нельзя сказать «был». Врач «есть». И продолжает жить в спасенных и подаренных жизнях.
На свидание со смертью мне пришлось пойти и второй, и третий раз. И ходить снова и снова.